July 29th, 2021

чистый

(no subject)

Побывал в Третьяковке на Крымском, на совместной выставке Третьяковской Галереи и художественных собраний Дрездена "Мечты о Свободе, Романтизм в России и Германии".

Выставка, идущая в рамках года Германии в России, в плане оформлена в виде пробитой крестом розы, так, что прямая креста указывает из Москвы на Дрезден; в большинстве её завивающихся спиралью разделов русские и германские художники перемежаются.

Что легко позволяет заметить общность идей двух народов в тот в исторический период, когда борьба с последствиями Французской Революции в виде Наполеона с одной стороны, и осмысление её идей в виде свободы, равенства и братства с другой стороны, сблизило их и привело к внятным как чисто художественным, так и историческим параллелям; наиболее же значимым художникам отведены персональные разделы.

И, кроме того, кое-где встречаются современные инсталляции и картины, созвучные настроениям двухсотлетней уже давности.

Выставка очень объёмная, более двухсот экспонатов, осматривал я её шесть часов чистого времени, и описать все их здесь возможности нет заведомо. Отмечу только какие-то занятные или значимые моменты.

Открывает экспозицию, после исторической справки, охватывающей пятьдесят приблизительно лет, религиозный раздел и копия Сикстинской Мадонны Рафаэля Алексея Маркова, сделанная им в Дрезденской Картинной Галерее; была вознаграждена по праву, художник тщательно воспроизвёл лица ангелов в облачном фоне, явно значимые принципиально для самого исходного автора, но постоянно выпадающие из внимания иных копиистов, сосредотачивающих его на мадонне и младенце.

Так или иначе, Рафаэль в то время был значим для культурной публики больше Леонардо, и такие копии попроще находились во многих приличных домах, что в Германии, что в России. О чём можно сделать вывод как по, близкому дружескому шаржу, с апропорционально большими головами, интерьерному полотну Николая Подключникова, так и, к примеру, восходящей к Рафаэлю Богоматери Алексея Егорова; германская работа того же плана, Густава Йегера, сюжетно совершенно отличается, но идеалы у художника вполне определённо те же.

Рафаэль, как, впрочем, и Леонардо, и голландцы, совершенен; что характерно для многих групповых полотен уже именно эпохи романтизма, германских, кажется, в большей степени, чем русских, это - при академической точности фигур, пространства, и письма - пренебрежение психологизмом ради как раз именно тех или иных идеалов.

Так, скажем, на "Воскрешении Лазаря" Карла Фогельштейна близкие воскресшего, вместо как кидаться к нему, чтобы поддержать родного человека, заведомо перенёсшего более серьёзный опыт, чем впервые встающий с кровати долго болевший человек, кто по-театральному отшатывается от него, кто ещё более по-театральному смотрит на воскресившего, Христа. Понятно, что Христос в сцене воскрешения с религиозной точки зрения важнее Лазаря, но чисто по-человечески люди ведут себя иначе.

Или вот масштабное многофигурное полотно Фридриха Иоганна Овербека "Триумф Религии в Искусстве", где можно найти и Рафаэля, и Леонардо, и самого автора, и Данте, и десятки вообще разного плана художественных и исторических фигур. Среди прочего, камень с барельефом из христианского храма в картине лежит на античной статуе с отбитой головой. И люди искусства, вместо как снять одно с другого и вернуть голову на место, рассматривают барельеф вместо статуи - потому, что это согласно с идеями автора, понятное дело; такое стремление к божественному представляется во многом сомнительным, в нём слишком много отрицания.

С другой стороны, есть и опережающие время полотна, где действия людей вполне человечны, а фантастичен ракурс: шикарное "Возвращение Иакова в Ханаан" Карла Пешеля, с летящими по безупречно голубому небу ангелами с арфами, на которых идущее внизу семейство реагирует вполне по-человечески, наводит на мысли о Дали, и, отчасти, о росписи потолка Малого Зала Московской Консерватории; полупрозрачный светящийся ангел второго плана с реалистичным Блаженным Алимпием Печерским первого, Василия Раева - о прерафаэлитах и Блоке.

Следующий раздел, "детство", напоминает о том, что только к романтизму этот период жизни стали воспринимать как самоценный и значимый: шедевры Василия Тропинина, Эдуарда фон Штейне, Алексея Егорова, это глубоко психологичные портреты именно детей, вместо как гротескные маленькие взрослые рококо.

Интересное полотно Юлиуса Заттлера, две русские девочки в национальных костюмах на фоне Дрездена - прекрасно выражающая выставку картина, появившаяся из-за того, что тогда ездить учиться в Европу было среди русского дворянства в порядке вещей, и, одновременно, патриотические идеи после победы над Францией были сильны.

Занятные "Братья и Сестра" Карла Пешеля - младшего брата завораживает отлично выписанный мыльный пузырь, парящий в центре полотна, а старший внимательно глядит на него самого: сказать, что с выражением "Ты что, дурак?" - нет, но точно с мыслью о потребности в практичности; тогда как сестра, которую, по идее, они оба должны были бы развлекать во временном отсутствии родителей этим пузырём, смотрит на нас, зрителей, будучи большей реалисткой, чем оба. Похоже, это вообще о взрослых на самом деле.

Раздел "Интерьер" - зарисовки помещений. Многие из них изображают мастерские самих художников, и, кажется написаны по принципу "что вижу, то и пою" от временного отсутствия озарений; кое-какие, к примеру "Отражение в Зеркале" безвестного художника с киношным планом, напротив, вложенной мыслью хорошо опережают своё время. Кстати, думаю, что это картина Федотова - у "Свежего Кавалера" халат очень похож тканью на ту ткань, что на стене. Точно так же вперёд времени "Вид на Дрезден" Карла Фабера: сюрной ноткой, какой-то чрезмерной правильностью и симметрией, напоминает Магритта.

"Свобода" - тут океанический Айвазовский, с крохотным парусником где-то вдалеке вызывающий чувства типа "рассчитывать можно только на себя", вторящее ему современное фото Вольфганга Тильманса; ещё эскизы и автопортреты.

Оба жанра в то время впервые приобрели особое значение по интроспективности. То, как именно видит художник, в частности самого себя, до признания права на индивидуальность и потому субъективность вообще, кого угодно, было абсолютно безразлично зрителю; только революционная мысль о равенстве людей открыла дорогу сосредоточенному на этом творчеству.

Эскиз стал значим поскольку изображает то первое, что видит художник, те черты пейзажа, которые для него самого первостепенны, предвосхищая тем самым импрессионизм, подошедший к восприятию внимательно и подробно, и, затем, разбиравшие его на уровне науки кубизм и супрематизм; а автопортрет как ультимативное выражение собственного "я", ранее принимавшееся только от очевидных гениев типа Дюрера, и только тогда, когда сделанного ими становилось достаточно, чтобы кто-то мог заинтересоваться тем, кто всё это сотворил.

Из эскизов на меня наибольшее впечатление произвел "Форт Пику на Острове Мадейра" Брюллова - художник явно знал землю, и смог наскоро написать пейзаж так, что ещё до прочтения названия стало ясно, что в этом пейзаже должен расти отличный виноград.

Из автопортретов же классика - Филиппа Отто Рунге "Автопортрет с Коричневым Воротником", Карла Грёгера автопортрет в шляпе, Софьи Сухово-Кобылиной автопортрет с горным пейзажем; Ореста Кипренского, который, кажется, сейчас стал спорного авторства - безусловные шедевры.

Раздел "Литература" снова показывает характерное пренебрежение реализмом ради идеи. Картина по "Певцу" Гёте, русскому читателю известному в переводе Тютчева, Франца Рипенхаузена - ради скорейшего выражения содержания стихотворения, певец являет чудеса координации, одной рукой держа наливаемый до краёв кубок, другой отстраняя орден, и, одновременно, ей же удерживая лиру, которая настоящему певцу дороже и того, и того. Ну...

А вот "Немезида" Альфреда Ретеля действительно впечатляет, такое полотно и в начале двадцатого века могло быть создано, а то и в середину. И эскизы декораций Андрея Роллера к "Руслану и Людмиле"- полноценные полотна, которые называть эскизами просто стыдно, они тому же Рериху серьёзную фору дать могут.

"Кабинет" в основном русский, и тут экспонаты просто ломовые. Кинжал Лермонтова, а то и пистолеты его, письмо поэта Александру Ивановичу Тургеневу с автографом стихотворения, портрет Михаила Юрьевича кисти Петра Заболотского - всего лишь один из стендов здесь.

Автограф Вяземского, автопортрет Баратынского между автографом стиха, путевые зарисовки и дневники Жуковского, квинтет Одоевского, чудный "Пейзаж под Прозрачной Бумагой" Фёдора Толстого - тут нужно побывать обязательно.

"Италия" привлекала и русских и германцев античностью, Возрождением, как одна из двух колыбелей демократии, фактурой, и курортным климатом. Из немецких работ в первую очередь отметил бы "Портрет Итальянки" Адольфа Зенффа - художник смог в полотне очень тонко совместить Возрождение и современность, так, что мадонна да Винчи скрыта под маской обычной женщины и угадать её это всего лишь вопрос знания, как на карнавале угадать знакомую.

Из наших же первое место определённо держат "Русские Песенники в Риме" Антона Иванова, ещё на подходе вызывающие ощущение искусственности пейзажа с пальмами. Оно вот прямо просит написать и разместить рядом вторую, с теми же точно самыми людьми, но в других костюмах, на фоне колхоза. Сложно объяснить, как это, вроде ничего особенного и специфического на картине нет, но по одним позам можно очень издалека понять, что это именно русские. Как это оно так выходит...

Ещё два грота следует отметить, Карла Гётцлоффа 1828го и Сильвестра Щедрина 1827го. Крайне сомнительно, что один видел картину другого, просто сама идея сделать грот рамкой и как бы вписать пейзаж в него носилась в воздухе - сущностно практически тождественные полотна.

И ещё, пожалуй, влияние Азии, начавшей проникать в Европу именно кружным путём через Италию, во всё возрастающих объёмах, что к концу века привело к ориентализму в импрессионизме. "Голова Девушки" Франца фон Родена, зонтик и поза женщины на ослике в "У Богородицкого Дуба" Брюллова, они уже написаны под влиянием китайских и японских работ, но пока это только эпизод вместо несущей.

"Родина" - тут "Вид на Взморье в Окрестностях Петербурга" Айвазовского, с краем облаков приходящимся за пустой мачтой лодки крестом, очень сильная вещь. "Пейзаж с Радугой" Людвига Рихтера, символически напоминающий о Ноевом Ковчеге - есть и животные, и намекающая на океан бурная река, и телега с крышей ковчегом, и собственно радуга - та же самая мысль, христианскую идею с родными местами совместить. "Тихая Ночь" Эрнста Эме, типичный святочный пейзаж с украшенной ёлкой в окне и со звездой в небе. "Утро под Петербургом" Валериана Каменева, с воскресшим Пушкиным в белом мелко. Чудно.

"Протагонисты" - портреты современников, уровня Гоголя Фёдора Моллера, Кукольника Брюллова, Бертеля Торвальдсена кисти Адольфа Зенффа. Но это только начало, здесь есть очень известный Паганини Георга Керстинга, дирижёрская палочка Вебера, и всё под музыку Шуберта; рядом юный Жуковский Ореста Кипренского и Герхард фон Кюгельхен Каспара Фридриха, которые и в жизни были большими друзьями; реставрированный парадный портрет Орлова Карла фон Фогельштейна, Наталья Кочубей и пр..

Характерные для времени работы можно найти и здесь - на "Автопортрете с братом Ридольфо Шадовом и Бертелем Торвальдсеном" Фридриха фон Шадова один брат пожимает другому руку крайне пристально глядя на него, тогда как другой брат очень пристально смотрит туда же, куда старший духовный брат обоих: в далёкую даль. Впечатляюще идейностью, но сильно напоминает о детях с мыльным пузырём.

Напряжённый взор вообще чисто германская вещь - если выглядящий генералом оказывается библиотекарем, то он практически наверняка немец... Аргентинец много реже.

Раздел "Невозможность Свободы" - от декабристов в России до Маркса в Германии. Тут есть сапоги Наполеона, из скошенности подошв которых наружу можно сделать вывод, что император много ездил верхом; кавалерийские серебряные трубы, в том числе наградная за Фер-Ампеноазе с Георгием и 3го Украинского Казачьего Полка; чуть ли те самые ружья, которыми стреляли на Сенатской, эскиз Николая Первого и картина Адольфа Ладюрнера по нему - похоже, художник написал ликующую толпу и за спиной у полка, между ним и Зимним, от себя; по крайней мере, так полк и Император оказались окружены со всех сторон народом и отделены от дворца, что, возможно, в планы заказчика входило мало. Ещё тут портрет Глинки в Варшаве с автографом самого Глинки, первое издание манифеста Коммунистической Партии, рисунок Пушкина со стреляющим Кюхельбекером и другое такого же рода.

С немецкой стороны - вид Айгена и Зальцбурга Юлиуса Шоппе Старшего, с кустом за седой головой сидящего среди студентов профессора так, что возникает на определённом расстоянии от картины чувство, что головы просто нет; и двойная работа Георга Керстинга с погибшими друзьями. Ну, что тут сказать - лучше быть старым дураком, чем молодым без головы.

С нашей - "Читатели Газет в Неаполе" Кипренского: довольно близкая братьям Шадовым, но с трогательной мудрой собачкой в центре, явно сознающей революционные перспективы 1831го года лучше взволнованной ими интеллигенции.

"Природа" - в романтизме пейзаж впервые стал выражением внутреннего состояния художника, порой без какого-либо соотнесения с действительностью вообще. С русской стороны здесь, к примеру, ураганный "Дуб Раздробленный Молнией" Максима Воробьёва, обусловленный личной трагедией вместо виденной в действительности картины, а с немецкой "Дрезден при Свете Полной Луны" Юхана Даля: если присмотреться к ней, то можно заметить, что жизнь кипит вовсю - весь мост запружен повозками, кто-то развешивает бельё, кто-то поит коней; такая активность ночью на самом деле сомнительна, а более вероятно, что художник перенёс дневные действия в ночной пейзаж, намекая так на ту ночь, которая царит у него в душе.

Вообще, ночных или как минимум закатных сюжетов тут большинство, и можно осознать, что у Шопена уже были готовые художественные ориентиры при создании ноктюрна как музыкального жанра; но можно найти здесь и что-то перпендикулярное суровости. Скажем, в "Пейзаже с Рыбаками на Вечерней Заре" Карла Куммера развешивающий на заднем плане снасти человек юмористически похож на берлинского медведя, что, по мне, очень смешно.

Да, и за проходом, в сторону детского зала, ряд работ тоже относятся к пейзажу. Советую обратить внимание на "Собор Зимой" Эрнста Эме: отличная картина, отзывающаяся вплоть вплоть до Умберта Эко точно. С левой стороны у ней крыши собора засыпаны снегом так, что возникает чувство коллажного объединения многих разных пространств, это стало нормой только в кубизме, через сто лет, и отлично подходит как обложка ко внешне средневековой истории, а по сути постмодернистскому роману.

Крайний общий раздел - продолжение религиозного; тут "Времена Суток" Филиппа Отто Рунге, духовидческие офорты с символической матерью-Германией и ангелочками-современниками, и духовидческие же, но сугубо исторические христианские сцены Александра Иванова. Без понятия, руководствовался ли художник изысканиями учёных, или сортом ясновидения, но у него на Тайной Вечере именно возлежат, вместо как сидят за столом, и при крайне скудном освещении; Иисус проповедует на лестнице действительно похожей на лестницу иерусалимского храма, и так далее. Выбранные цветовые решения напоминают порой о Врубеле, схемы вызывают подозрения в определённой степени помешательства, и сама идея построить грандиозный храм искусств это что-то из разряда Скрябина, но у художника нет возможности отнять то, что он каким-то образом увидел события очень близко к тем, какими они на самом деле были.

Остальные разделы - четыре персональных.

Алексей Веницианов - всем известные портреты крестьянства, впервые в русской истории поставленного наравне со знатью. Сочетающие обыденность и грандиозность "Первые Шаги" ребёнка, определившая Петрова-Водкина "На жатве. Лето", очень сильно повлиявший на Нестерова "Спящий Пастушок", "Потрет Детей Путятиных" с будущим офицером, и так далее. Для меня в этом маленьком собрании стало открытием то, насколько человечны агнец и бычок.

Каспар Давид Фридрих - автор знаменитой "Странник над Морем Тумана", во многом синонимичной романтизму вообще, и так или иначе процитированной во многих работах других художников, в том числе и представленных прямо в соседних залах. К досаде, её самой на выставке нет, но есть сделанные в том же ключе "На Паруснике", "Ночь в Гавани", "Восход Луны над Морем" и другие. В крайней очень показательный символизм - два друга, два парусника, два якоря, и две женщины. Понятно, что эти двое навряд ли теперь далеко уплывут - картину по совету Жуковского приобрел Николай Первый, бюст которого, вместе с Александрой Фёдоровной, работы Христиана Рауха, находится тут же, указывая на первосортное качество художника тем самым.

Александр Иванов - в основном, эскизы к "Явлению Христа Народу", часть из которых довольно странна: женщину в том же повороте, что Креститель, можно понять, художник взял ту еврейскую модель, что была, и трансформировал её до той, которая была нужна; но зачем детально выписывать женскую голову на мужском торсе в повороте Иоанна Богослова с гипсовой маской Венеры Медицейской на заднем плане - понятно уже довольно мало. Полупрозрачный Креститель на фоне облаков вообще выглядит как картина из семидесятых годов двадцатого века, притом такая, которая попала бы под бульдозер на известной выставке, и снова вызывает мысли о психическом здоровье автора.

Занятно, кстати, перекликается с ней современный синюшный же "Се Человек" Марлена Дюма из первой части религиозной экспозиции, одновременно похожий на Гоголя, Лермонтова, Шекспира и Чарли Чаплина.

И Карл Густав Карус, удивительный человек, знаменитый врач, хирург и акушер, создатель понятия "бессознательное" задолго до Фрейда, начавший рисовать чтобы избавиться от стресса, вызванного бессилием спасти всех раненных в госпитале наполеоновской войны, и создавший затем такие работы, как к примеру, аллегорию музыки, с полупрозрачным ангелом, трогающим струны оставленной на балконе арфы на фоне церкви с крестом и звезды, или чудного вида на Неалоль с гитарой. Я бы сравнил его с Магриттом - технически они, возможно, попроще других, но зато идейно поглубже, так что современное фото звёздного неба Томаса Руффа по соседству вполне уместно.

На выходе посетителя провожают "Аллегория России" Филиппа Фейта, где пол человека со шпагой и флагом определить трудно, и довольно известная "Италия и Германия" Теодора Ребеница, в современных условиях тоже вызывающая чувства смешанные. Есть, знаете, такие возможности, которые нормальный человек со свободами путать избегает. Если Вы понимаете, что я имею в виду...

А так выставка великолепная, и будет ещё идти всего неделю.
чистый

Из коротких мыслей

Сила, движущая всё к благу, есть - вместо как наибольшая из сил в жизни - единственная, присутствующая в ней постоянно. Возможно, всё придёт к добру много позже ожидаемого, возможно, что это вообще произойдёт с другими людьми - но всё будет хорошо. Бог всегда с людьми, но может быть слабее хаотических возмущений, которые, в отличие от Бога, временны - мысль трудная, и рассчитывать на восприятие её всеми без исключений нет особых оснований.
чистый

(no subject)

На сайте Роскосмоса начинается трансляция стыковки модуля "Наука" с МКС.
чистый

(no subject)

Модуль пристыковался. Один из самых длительных долгостроев в истории космонавтики успешно завершён. Посмотрим теперь, как будет работать.
чистый

Из коротких мыслей

Отличная идея для фильма - матюги есть, и их много, но каждый раз именно в кадре находится что-то, что их заглушает. Трактор там... Вплоть до "Да заглуши ты его!". И дальше, однако - без матюгов.
чистый

(no subject)

Двигатели модуля "Наука", в процессе логического объединения его с МКС, самопроизвольно включились, и развернули станцию на 45 градусов, прежде, чем космонавты успели включить двигатели самой станции и вернуть её в нормальное положение, а затем и выключить двигатели модуля.

Пишут, что произошло это в 19:45. Ну, повезло, что нет такого времени 19:91.

Говоря же серьёзно - вот, для чего нужна международная пилотируемая космонавтика. Если бы такое случилось на национальной станции, просочилось бы оно в печать? Да ни в жисть, через четверть века самое раннее. А беспилотный аппарат вообще за бугор бы ушёл прежде, чем наземные специалисты что-то сообразили, и очередная веха освоения космоса отложилась бы ещё лет на десять, до момента, как заинтересованная молодёжь в среднем забыла предыдущий конфуз.

Теперь же вся страна, вся планета, знает, как у нас реально обстоят дела с наукой. И заставит таки что-то к лучшему поменять.

Другое дело, что космонавт, вообще-то, погибнуть может. И это, вместо как через неделю забыться, запомнилось бы навсегда. Особенно если за компанию с зарубежными астронавтами. Но, я так надеюсь, мы в целом знаем, что делаем. Да?