September 1st, 2021

чистый

Из коротких мыслей

"Хиппи-енд - герой уходит в отшельники...".

Умный думает, что и остальные умны, а когда они поступают глупо - либо подозревает в злом умысле и становится параноиком, либо злится сам, обзывает дураками и наживает проблем. Глупый ждёт от других поступков в меру своего разумения, потому считает умных психами, и либо пугается и бежит их, либо пробует вколотить то, что считает здравым смыслом, силой. В относительном благодушии со всерьёз отличными от себя пребывают только или мудрецы, или полные бестолочи.
чистый

(no subject)

Дочитал книгу "Менестрели" Михаила Александровича Сапонова; крайние разделы посвящены собственно исполнявшейся музыке: нотные примеры, описания, полемика с предшествовавшими исследователями; и финальная глава о том, как менестрели превратились в музыкантов, а плоды их творчества растворились в более позднем.

Долгое время музыка менестрелей, на деле дошедшая до наших дней во многих записях, представлялась, однако, по этим записям превратно в силу восприятия их через призму тогдашней современности.

Точно так же, как то, что сами менестрели в большинстве случаев и слагали и исполняли свои собственные песни, выпадало из внимания по более позднему разделению функций композитора и исполнителя, мало замечалась и их постоянная импровизация с целью исключить приедание живого исполнения умеренной и умеренно меняющейся аудитории; потому слабо доходило до научного сознания то, что, прекрасно сознавая значение и долю импровизации как в самой мелодии, так и в аккомпанементе, и даже в составе аккомпаниаторов и инструментов, образованные современники - и, много реже, образованные менестрели - записывали такие песни только намёточно.

Запись одной опорной мелодии, с лишь подразумеваемыми простым аккомпанементом в первую очередь и украшающими её мелизмами и инструментальными подголосками во вторую, либо объявлялась примитивной и свидетельствующей о низменности жанра, либо представлялась, по аналогии с сохранившимися записями хоралов, одним голосом из многоголосого пения, гармонизированного на тот же григорианский манер; свидетельства современников о том, что музыка менестрелей существенно отличалась от книжной, научной музыки, и прямо противоречащие подобному тяжеловесному отождествлению более полные записи с аккомпанементом просто игнорировались.

Почти полностью упускался тот, зафиксированный свидетельствами и иногда нотными записями, факт, что обычно песня разбивалась на куплеты отыгрышем, который мог быть как чисто инструментальным рефреном, так и припевом со словами, но относящимися к основному её содержанию скорее в переносном смысле - часто взятом для такой цели куплетом из другой песни, регулярно вообще на другой речи; и чем-то средним между тем и этим, с переоткрытой затем футуристами заумью вместо слов.

Доходило в науке, как водится, и до прямых подтасовок, когда историческая правда подменялась более удобоваримой для современников сознательной выдумкой, и натуральный обман десятилетиями был ведущим направлением в науке.

Но чем ближе к нашему времени, тем более чистыми становились взгляды на прошлое.

Заложил именно музыкальную основу для этого Бах - одинаково настроенный везде клавир означал, что можно ездить без него, на чужом инструменте давать клавирабенды и концерты с другим местным аккомпанирующим составом без риска влететь в то, что конкретная тональность вдруг прозвучит криво. Исполняя достаточно развитую чтобы заинтересовать современников музыку, вполне полифоническую.

Затем, к романтизму, клавир стал громким достаточно, чтобы так концертирующий композитор ещё и смог жить пристойно по меркам своего времени, освободившись от опоры на какой-либо внешний авторитет и вассальной зависимости. Плюс добавилась нотная печать, гарантировавшая подушку безопасности на случай, если что пойдёт криво с концертами, и многим добавившая решимости изрядно. Естественно, уподобившийся менестрелю - кроме вопросов где переночевать и что поесть - композитор заинтересовался предшественниками, такой интерес перенёс их из области чистого школярства в жизнь снова, что начало бритвой Оккама потихоньку отсекать домыслы о них и их творчестве.

Всё большее число источников входило снова в научный оборот, сопоставление приводило ко всё более основательным выводам; связанные с колониализмом естественно, но чистосердечные этнографические исследования позволили использовать сравнительно-культурный метод для восстановления утраченного в лакунах.

Наконец, с середины двадцатого века электрическое усиление и аудиозапись позволили жить очень пристойно музыкантам, в больших числах исполняющим именно современный вариант менестрельства, для той же самой народной аудитории, с тем же самым в точности сочетанием опорной простоты и импровизационной и технической виртуозности; современные раздолбаи предоставили основательный материал для сравнительных выводов о том, что именно в свидетельствах об образе жизни менестрелей правда, а что нет.

Автор во всём этом участвовал с середины семидесятых, книга его опирается на практический опыт возрождения, и в этой своей части субъективна значительно менее своего начала - даже с учётом того, что он намеренно избегает вовсе упоминаний о чём-либо позже Вагнера, за исключением современного аутентичного исполнения старинной музыки.

Что же до того, почему в своё время менестрели ушли - в целом, причина в мануфактурном производстве бумаги. Возможность записывать без ограничений стала тогдашним аналогом появления звукозаписи, но если аудиозапись отталкивала от публичного исполнения любителей, то нотная запись выделяла хороших композиторов и хороших исполнителей, а ценность импровизации и устной традиции понижала, и менестрели постепенно исчезли, превратившись в музыкантов.

Книга хорошая, но вторая её часть скорее рассчитана на людей способных читать с листа и имеющих какое-то представление о музыкальной терминологии; между тем, при искреннем интересе это всё в той или иной мере преодолимо. Думаю, что заинтересованному читателю она вполне сойдёт какому угодно.
чистый

(no subject)

Чем большую деятель искусства описывает гадость, тем больше шансов, что кто-то воспримет её на свой счёт и будут проблемы. Механизм следующий: во-первых, гадости, в отличие от чудес, оригинальны мало. Кто-то подобную точно уже творил, даже если автор её затем выдумал самостоятельно. Во-вторых, чем большую кто-то способен сотворить, тем скорее он эгоцентричен, менее склонен смотреть на мир глазами другого. Тем, соответственно, он менее способен сознавать то, что речь может идти о ком-то другом или быть чистой абстракцией. Наконец, в-третьих, подобное притягивает подобное, а создавать что-то вневременное или о других временах гораздо труднее, чем о своём. Даже если деятель известен умеренно, плод его творчества, вместо как потонуть, со значительной вероятностью проплывёт именно рядом с теми, кто что-то подобное делал реально. Подытоживая, гадости в искусстве, даже будучи задуманными безадресно, легко находят адресатов сами, и потому опасны в первую очередь своим же создателям, у которых часто и мысли нет, что им может прийтись иметь дело со своими персонажами. Гораздо разумнее писать о добром и вечном, даже если делать это тяжелее.