Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

чистый

(no subject)

Артист, художник и поэт
Однажды сел в кабриолет,
Одной рукой держа лорнет,
Другой рукой неся багет.
чистый

(no subject)

Побывал на выставке Юрия Ивановича Пименова в Третьяковке на Крымском. Ходил по выставке четыре с лишним часа, она мне очень и очень понравилась, подняла настроение весьма, и, кажется, даже улучшила здоровье.

Творчество Юрия Ивановича хронологически чётко делится на определённые этапы, выставка потому построена в целом хронологически, и на них разделена.

Первый я бы назвал левацким и конструктивистским, в нём много общего с Дейнекой и теми же Окнами Роста; наиболее внятно его иллюстрирует находящаяся в постоянной экспозиции музея "Даёшь тяжёлую индустрию!" 1927го года: коллажное совмещение пространств, подчёркнутое разными цветами и освещённостью разных планов - на переднем рабочие толкают находящуюся за кадром заготовку или тигль, и освещены золотым огнём из горна, на втором плане слева апропорционально огромный паровоз, видимый одновременно и в фас и в профиль, справа крохотные рабочие с вагонеткой; дальше освещенное уличным светом пространство вне цеха просто смыкается с освещённым огнём пространством внутри него, без отделяющей стены. Всё это чрезвычайно энергично, наполнено движением и светом, но представляет собой над-реализм, что ли.

По тем же принципам построена, к примеру, "Уличная зарисовка" 1929го - при первом взгляде она реалистичная, на деле тоже совмещает разные пространства, и лыжники второго плана динамично едут поперёк потоку уличных прохожих, что вряд ли возможно по многим причинам, и, продолжая движение дальше, они, вероятно, пересекли бы улицу по мостовой и въехали в забор; на картине есть солнце, прямо по центру, но освещены здания со стороны наблюдателя, а идущие к нему от солнца люди, при этом, отбрасывают тени наискось - но этот набор впечатлений воспринимается именно как набор впечатлений и так выглядит вполне логично. Есть что-то в таком подходе общее с Кандинским.

Другой шедевр того же времени - "Футбол" 1929го, в котором прыгнувшие три футболиста, видимые сбоку, одновременно отчасти бегут, видимые сверху. При этом задний план, с апропорционално маленькими далёкими деревьями, занижен и обрывается у них под ногами, как если бы они были огромными, или свалились за край Земли; это чувство усиливается размытым облачным фоном, который был бы таким и при взгляде сбоку, с Земли, и при взгляде сверху, на неё. Кроме того, мышцы их сами по себе нормального размера более-менее, но специально увеличены вызванные напряжением их изменения - где, к примеру, икроножная напряжена, она выпирает много больше того, как это объективно есть у футболистов реальных. Что добавляет энергичности и экспрессии, но и оставляет определённое ощущение шаржа - с одной стороны, так информативнее и картина большему учит, с другой в реальности иначе, что нужно принимать в расчёт, и с третьей это до какой-то степени пижонство, гордость и хвастовство знанием анатомии. Плюс один из игроков почему-то синий, на манер синего Пикассо, и его поза, с вытянутыми правой рукой и ногой, наполовину крестом. Тогда как остальные естественных цветов.

В те же самые годы, художник был востребован в плакате и иллюстрации, сатирического или полемического толка, против капитализма, против империализма, против НЭПа - это в основном едкие, остроумные, графически выверенные на манер французов работы, с хорошо ухваченными типажами, навроде девушки на ипподроме, которая одновременно и демонстрирует все свои выгодные стороны, и строит надменное лицо, чтобы задрать им цену; или там выразительных кулаков-мироедов, мускулистых и отъевшихся в равных долях, с огромными, простите за каламбур, кулаками; ещё более щекастых буржуев с усиками и пенсне, и прочего в том же роде.

Проблема, по всей видимости, состояла в том, что иногда плакат и иллюстрация требовались такие, а иногда нужны были те же самые заводы-спортсмены, что на больших полотнах, чему тоже представлены подтверждения. В результате всё смешалось в уме художника, и саркастические решения из графики начали перетекать в серьёзную живопись.

"Антиимпериалистический митинг в Нью-Йорке" 1931го, к примеру, плакатен, но адекватен, это очень сильное полотно-плакат, с пятном света от прожектора, кулаком на плакате и реальным кулаком против этого плаката, проёмом в грубой трущобной стене, за которым роскошный, но мерзкий ночной город, и так далее. Естественно, оно тоже в основной экспозиции Третьяковки.

Тогда как "Солдаты переходят на сторону революции" 1933 оставляет сильный запах спиртного даже спустя годы, и очень близка этим перестроечным художникам. Явно автор - чуть забегая вперёд можно отметить - писал её вкладывая до какой-то степени автобиографический смысл, и потому очень хорошо подшофе; затруднюсь объяснить, что именно создаёт такое ощущение: то ли противоестественные, далёкие от анатомичности, улыбки и выпученные глаза солдат, то ли кроваво-красный дым, заполняющий большую часть полотна, то ли смешавшиеся в кучу кони и люди у них под ногами - но уверен, если Вы на неё посмотрите, то со мной согласитесь.

Хуже неё только "Инвалиды Войны" 1926го - в отличие от плакатов с инвалидами человечными, выглядящими именно изуродованными людьми, эти, маслом, у современника вызывают стойкие ассоциации с бензопилой, дробовиком, и другими средствами уничтожения классических киношных зомби, прочих мертвяков и оживших трупов.

В общем, когда, после известной речи Сталина о том, что нужно пробежать полувековое техническое и производственное отставание от капиталистических стран за десять лет, иначе они сомнут танками, начинать ускорение стали с искусства, чтобы оно обеспечило правильную агитацию вперёд всего остального, претензии государства к художнику совпали с его собственным творческим кризисом и усугубили его. Пименов дошёл до того, что лично выпрашивал из музеев свои работы, под обещания написать новые, лучше, и уничтожал их - поэтому часть раннего творчества на выставке представлена большими репродукциями по металлу с фотографий.

Новый же этап от старого решительно дистанцировался. Во-первых, место экспрессивных решений с перенапряжёнными мускулами и синими футболистами занял импрессионистский мазок. Во-вторых, коллажные пространства сохранились только намёками на них, а в целом полотна стали реалистическими. В-третьих, что главное, мужчин на них заменили женщины.

"Портрет Ерёминой", "Портрет Силич", портрет жены, "Женщина в гамаке", "Розовая натурщица", "Портрет Веры Шитаковой", с по-репински даже выписанным классическим глазом среди импрессионистского полотна - всё это светлое, летне-дачное, камерное, домашнее, обращается на уровне намёков к столпам вплоть до Возрождения, и придраться к нему решительно нет возможности.

На деле, свои излюбленные приёмы художник сохранил - почтальон в дверях в "Почта пришла", полая осознания важности своего дела, освещена совсем другим цветом, чем девочка, ждущая, пока она найдёт в письмах нужное - что в реальности, когда они обе друг напротив друга стоят, возможно вряд ли. Дорога в верхнем правом углу полотна девушки в гамаке на деле имеет слегка другую перспективу; но в обоих случаях решение приглушено. Цвета различаются умеренно, перспективы различаются умеренно - всё осталось, но только для тех, кто умеет видеть, из расчёта на то, что у критиков такого умения нет.

Другой находкой этого периода стал натюрморт на манер голландцев, со скрытым психологически смыслом; в "Натюрморте с соломенной шляпкой" кроме шляпки аккуратно повешенное на гвоздик что-то женское, две чайные чашки друг в друге, деревянная стена дачного дома, свеча, какие-то духи, свежий простой букетик - явно за кадром семейная именно идиллия, но эротизм в работе есть только для умеющих думать.

Всё это довольно быстро мало, что вывело художника из кризиса - выход случился уже на шикарном триптихе "Работницы Уралмаша", с замечательной главной героиней типа Фурцевой, где новые находки позволили вернуться к старым задачам и решать их по-другому, лучше - а привело к хрестоматийной и классической, общеизвестной "Новой Москве", и заказу на оформление панно к советскому павильону всемирной выставки в Нью-Йорке 1939го, который, думаю, в будущем обязательно восстановят как музейный комплекс у нас, в Москве, поскольку и павильон и монумент на том же уровне, что "Рабочий и Колхозница". Разве что я бы переложил звезду на ладонь, а то иначе она, вместо как напоминать о Данко, выглядит леденцом на палочке, только очень большим.

Потом разразилась война, в общем, как и предполагалось, через десять лет после начала зажима искусства. Пименова кое-кто упрекал в штамповке, и вот как раз выставленные в этом зале работы, вроде бы, дают для этого формальные основания - "Фронтовая дорога" 1944го, уже с католическим готическим храмом на заднем плане, чудом уцелевшим, в отличие от руин переднего, повторяет "Новую Москву", только девушка в погонах, впереди грузовики с солдатами и сорокапятками, и так далее.

Или вот зенитчицы в Москве и Ленинграде те же самые, и даже стоят в той же самой позе, только поменялись местами.

Но если подумать, то ничего и близко нет штаповке. В первом случае сильнейший смысловой контраст, и в то же время логичная и прямая последовательность. Во втором главное, вместо самих девушек, вся чёрная окнами Москва внизу, и белая вьюга в Ленинграде; в одном случае они крохотные по центру полотна, во втором с ростральную колонну заднего плана ростом. Это работы совершенно разных смыслов графических решений, и дополняющие друг друга.

Ещё сильнее, по мне, "В комнате военных лет", где радиоточка за кадром, но по одной позе женщины очевидно, что именно её она слушает, и слушает потому, что там сводка, притом наши перешли в наступление. Ещё сильнее "Осенняя станция" 1945го, где девушка на переднем плане видит за кадром кого-то очень похожего на того, про кого она знает, что он убит. И очень сильная "Новый год" 1949го - люди за столом, кто с медалями, кто без, видны из прихожей, в углу которой малоприметное зеркало, что отражало бы смотрящего на них с этой точки, но в зеркале никого нет.

В картинах Пименова с этого момента появился обязательный психологизм - он бывал и раньше, но иногда персонажи оставались функциями, типа "бежит матрос, бежит солдат, стреляя на ходу", тогда как теперь он приобрёл ключевое значение. В центре триптиха "Стоительницы", к примеру, три женщины трёх возрастов едут в кузове грузовика с канистрами, вероятно с краской, и бидоном, вероятно с молоком. Стоящая к нам спиной - самая молодая, она смотрит в сторону, мимо говорящей с ней, улыбается, и вопрос, слышит ли собеседницу. Другая, в центре, самая старшая. Она смотрит на свою собеседницу без всякой улыбки, а с мыслью типа "ничего ты ещё в жизни не знаешь". Тогда как третья, сбоку посередине по возрасту между ними, и, в отличие от подруги, уже имеет опыт достаточный, чтобы старшую внимательно слушать. Такие вещи стали постоянны, и к шестидесятым, времени, думается, себе наиболее духовно близкому, художник пришёл мастером, способным уловить и выразить, а то и сформировать, его дух.

Центральная работа этого периода, по мне, "Лирическое новоселье" 1965го, я про неё писал по другой выставке: её персонажи наводят на мысли о Пастернаке и Цветаевой, а современная, только что построенная, квартира вокруг них кое-какими искажениями плана и планировки вызывает чувство, что новоселье-то новоселье, но сомнительно, что на Земле; на что намекают и светящиеся звёздами окна домов заднего плана, видимых сквозь окна.

Другие работы его - того же качества, в них все свои приёмы автор довёл до совершенства. "Бегом через улицу", с тремя разными подругами, одного возраста, но характерами соотносящимися друг с другом приблизительно так, как героини "Строительниц". "Садовое кольцо" - если присмотреться, на нём все четыре времени года совмещены в одной картине. Несущая "Кусок стекла" романтическая девушка, у которой за спиной вроде бы реалистичный, но на самом деле коллажный пейзаж: идёт она по Кадашевской Набережной, но дом справа в реальности загораживает с этой точки зрения колокольню Ивана Великого, чего на картине нет - так, как на картине, было бы если бы девушка шла по воздуху, на высоте второго-третьего этажа, либо Кремль был гораздо ближе, чем он в реальности есть.

В грустном натюрморте "Ожидание" шнур телефонной трубки складывается в бабушкины очки - это чья-то мама пошла что-то уточнить в каких-то записях, а с другой стороны сын ждёт, потому, что у него нет времени или возможности приехать самому. В забавных "лирических стихах" интерьер в синем и фиолетовом вокруг пишущей машинки явно подобран женщиной. её же и чулки сушатся на балконе, но чашка кофе с супрематическим рисунком из двадцатых на деле довольно большая, и мужская более вероятно. Красящая летние зонты маляр, в "Весеннем парке" 1960го, одета в комбинезон как парашютистка, и полосы наносит похожие на парашютные, с типичным бескрайним небом того времени на заднем плане. Девушка в красном плаще под дождём и мокрый город - за три и девять лет до "Июльского дождя" соответственно. Девушка, красящая столб со знаком "прямая дорога", указывающим одновременно вперёд и в небо в 1964м - вообще за двадцать лет до того, как художники-восьмидесятники это сделали общим местом; и дома-коробки заднего плана такие же.

В общем, здесь что ни работа, то шедевр, поэтому ограничу описание перечисленным, добавив, разве что, что автор ещё и отлично писал в это время русской речью, и авторские аннотации здесь превосходны.

Следующие два зала - про путешествия и работу в театре и кино. Первый из двух показывает, что если бы художник решил остаться на Западе в какой-то момент до середины тридцатых, то вполне бы там вписался. "Италия" с синим рыбаком, негр из Лувра, магически пребывающий с культурой от зари цивилизации, киношный поцелуй на набережной Сены - здесь всё на уровне, вполне сошло бы как своё в Европе. И даже "Японская девушка Киоко" сделана с правильным уважением - понятно, почему под его работы местные ценители дома перестраивали ради правильного их освещения. Но, ясное дело, чудные работы шестидесятых тогда отсутствовали бы.

Что же до театрального зала, то здесь портрет Улановой в роли Жизели с подходящими содержанию врубелевским фоном и цветовой гаммой, афиша к "Пышке", у которой оказалась удивительно долгая жизнь, действительно прокофьевская афиша к "Трём Апельсинам", с бегущими по кругу персонажами, гомерические "Одна из бара" и "Женщина с собакой", эскизы к костюмам Зинаиды Райх, очень умная "Ранние Зрители" 1964го, где мать и старшая дочь точно советские люди, а в младшей уже проглядывает что-то буржуйское, и занятный портрет Самойловой из серии "Актёры в ролях".

В аннотации к картине написано, что художник хотел построить серию на контрасте между современным человеком и столетней и более ролью; по всей видимости, контраст оказался много меньше, чем он ожидал - по крайней мере, на этой картине его заметить трудно, актрису отличает от Карениной в основном отпущенная чёлка, а характерологически отличие под вопросом - ну да, хулиганства больше, но суть-то та же -, и серия мало задалась.

В общем, времена глубокого застоя, и тем более последовавшего за ним Юрию Ивановичу уже мало подходили. Думаю, что называть его художником-шестидесятником правильно, такое у меня сложилось впечатление от выставки. Он шёл к этому времени, отбрасывал излишний радикализм, набирал лирики и ума, и получилось именно то, что нужно.

Рекомендую.
чистый

(no subject)

Чем большую деятель искусства описывает гадость, тем больше шансов, что кто-то воспримет её на свой счёт и будут проблемы. Механизм следующий: во-первых, гадости, в отличие от чудес, оригинальны мало. Кто-то подобную точно уже творил, даже если автор её затем выдумал самостоятельно. Во-вторых, чем большую кто-то способен сотворить, тем скорее он эгоцентричен, менее склонен смотреть на мир глазами другого. Тем, соответственно, он менее способен сознавать то, что речь может идти о ком-то другом или быть чистой абстракцией. Наконец, в-третьих, подобное притягивает подобное, а создавать что-то вневременное или о других временах гораздо труднее, чем о своём. Даже если деятель известен умеренно, плод его творчества, вместо как потонуть, со значительной вероятностью проплывёт именно рядом с теми, кто что-то подобное делал реально. Подытоживая, гадости в искусстве, даже будучи задуманными безадресно, легко находят адресатов сами, и потому опасны в первую очередь своим же создателям, у которых часто и мысли нет, что им может прийтись иметь дело со своими персонажами. Гораздо разумнее писать о добром и вечном, даже если делать это тяжелее.
чистый

(no subject)

Читаю теперь "Менестрели" Михаила Александровича Сапонова. Автор, как, возможно, и полагается музыканту, очарован эпохой и предельно субъективен.

Из того, что, действительно, в документах и особенно художественной литературе того времени жонглёры: как тогда называли профессиональных музыкантов - трубадур это человек, умеющий сочинять песни, а менестрель способен именно радовать других тем, что сочинил - упоминаются много чаще и подробнее, чем церковные песнопения, он делает вывод, что вообще музыкальное творчество тогда стояло на порядки выше сохранившихся в нотной записи григорианских хоралов, находилось практически на том же уровне, что сейчас, только было почти полностью "устным"; а презрительные отзывы авторов хоралов о нём обусловлены завистью и художественным бессилием догматизма.

При этом им же приводимые исторические свидетельства: типа упоминаний чисто шумовых шествий как элементов празднеств, или, как исключительного, мастерства музыканта, способного извлечь из трубы с шестью отверстиями отсутствующие в её стандартной апликатуре ноты, так, что у других нет возможности следовать за ним - явно либо каноном, либо в прямой унисон, самое лучшее октавный; или то, что только в то время "громкая музыка" была синонимом "хорошей музыки" - его мало смущают.

И сравнительными методами, типа сопоставления Всенощной Рахманинова с его же Вторым Концертом для оценки соотношения духовной и светской музыки вообще с одной стороны, или, с другой стороны, производства выводов о пределах средних достижений средневековой европейской музыки посредством музыки других народов, переживавших своё Средневековье за пределами Европы на момент появления возможности её записать у европейцев - он тоже пользоваться избегает.

Поэтому думаю, что автор слегка преувеличивает и приукрашивает.

В каждое время бывают свои гении, типа Орфея, вводящего современников в ступор флажолетами на лире, или да Винчи, играющего слайдом на лютне из настоящего черепа, разве что конского - однако они всё-таки обычно составляют исключение. Тогда как норма обусловлена объективными и историческими закономерностями.

Типа таких, что без той или иной механики нет возможности одновременно играть и громко и виртуозно, на это просто нет физических сил. Или таких, что только с появлением многомануального органа с клавишами размерами с палец вместо кулака становится возможен единичный музыкант-полифонист уровня Баха; в отсутствии же такого органа полифония, без всяких сомнений, есть, но обеспечивается разными голосами многих людей, и она обычно того же самого качества, как многоголосое пение других народов с тем же развитием общественных отношений.

Между тем, факты отобраны любовно, но честно и в избытке, легко позволяют эту субъективность обходить; а читается с интересом.
чистый

(no subject)

Побывал в Третьяковке на Крымском, на совместной выставке Третьяковской Галереи и художественных собраний Дрездена "Мечты о Свободе, Романтизм в России и Германии".

Выставка, идущая в рамках года Германии в России, в плане оформлена в виде пробитой крестом розы, так, что прямая креста указывает из Москвы на Дрезден; в большинстве её завивающихся спиралью разделов русские и германские художники перемежаются.

Что легко позволяет заметить общность идей двух народов в тот в исторический период, когда борьба с последствиями Французской Революции в виде Наполеона с одной стороны, и осмысление её идей в виде свободы, равенства и братства с другой стороны, сблизило их и привело к внятным как чисто художественным, так и историческим параллелям; наиболее же значимым художникам отведены персональные разделы.

И, кроме того, кое-где встречаются современные инсталляции и картины, созвучные настроениям двухсотлетней уже давности.

Выставка очень объёмная, более двухсот экспонатов, осматривал я её шесть часов чистого времени, и описать все их здесь возможности нет заведомо. Отмечу только какие-то занятные или значимые моменты.

Открывает экспозицию, после исторической справки, охватывающей пятьдесят приблизительно лет, религиозный раздел и копия Сикстинской Мадонны Рафаэля Алексея Маркова, сделанная им в Дрезденской Картинной Галерее; была вознаграждена по праву, художник тщательно воспроизвёл лица ангелов в облачном фоне, явно значимые принципиально для самого исходного автора, но постоянно выпадающие из внимания иных копиистов, сосредотачивающих его на мадонне и младенце.

Так или иначе, Рафаэль в то время был значим для культурной публики больше Леонардо, и такие копии попроще находились во многих приличных домах, что в Германии, что в России. О чём можно сделать вывод как по, близкому дружескому шаржу, с апропорционально большими головами, интерьерному полотну Николая Подключникова, так и, к примеру, восходящей к Рафаэлю Богоматери Алексея Егорова; германская работа того же плана, Густава Йегера, сюжетно совершенно отличается, но идеалы у художника вполне определённо те же.

Рафаэль, как, впрочем, и Леонардо, и голландцы, совершенен; что характерно для многих групповых полотен уже именно эпохи романтизма, германских, кажется, в большей степени, чем русских, это - при академической точности фигур, пространства, и письма - пренебрежение психологизмом ради как раз именно тех или иных идеалов.

Так, скажем, на "Воскрешении Лазаря" Карла Фогельштейна близкие воскресшего, вместо как кидаться к нему, чтобы поддержать родного человека, заведомо перенёсшего более серьёзный опыт, чем впервые встающий с кровати долго болевший человек, кто по-театральному отшатывается от него, кто ещё более по-театральному смотрит на воскресившего, Христа. Понятно, что Христос в сцене воскрешения с религиозной точки зрения важнее Лазаря, но чисто по-человечески люди ведут себя иначе.

Или вот масштабное многофигурное полотно Фридриха Иоганна Овербека "Триумф Религии в Искусстве", где можно найти и Рафаэля, и Леонардо, и самого автора, и Данте, и десятки вообще разного плана художественных и исторических фигур. Среди прочего, камень с барельефом из христианского храма в картине лежит на античной статуе с отбитой головой. И люди искусства, вместо как снять одно с другого и вернуть голову на место, рассматривают барельеф вместо статуи - потому, что это согласно с идеями автора, понятное дело; такое стремление к божественному представляется во многом сомнительным, в нём слишком много отрицания.

С другой стороны, есть и опережающие время полотна, где действия людей вполне человечны, а фантастичен ракурс: шикарное "Возвращение Иакова в Ханаан" Карла Пешеля, с летящими по безупречно голубому небу ангелами с арфами, на которых идущее внизу семейство реагирует вполне по-человечески, наводит на мысли о Дали, и, отчасти, о росписи потолка Малого Зала Московской Консерватории; полупрозрачный светящийся ангел второго плана с реалистичным Блаженным Алимпием Печерским первого, Василия Раева - о прерафаэлитах и Блоке.

Следующий раздел, "детство", напоминает о том, что только к романтизму этот период жизни стали воспринимать как самоценный и значимый: шедевры Василия Тропинина, Эдуарда фон Штейне, Алексея Егорова, это глубоко психологичные портреты именно детей, вместо как гротескные маленькие взрослые рококо.

Интересное полотно Юлиуса Заттлера, две русские девочки в национальных костюмах на фоне Дрездена - прекрасно выражающая выставку картина, появившаяся из-за того, что тогда ездить учиться в Европу было среди русского дворянства в порядке вещей, и, одновременно, патриотические идеи после победы над Францией были сильны.

Занятные "Братья и Сестра" Карла Пешеля - младшего брата завораживает отлично выписанный мыльный пузырь, парящий в центре полотна, а старший внимательно глядит на него самого: сказать, что с выражением "Ты что, дурак?" - нет, но точно с мыслью о потребности в практичности; тогда как сестра, которую, по идее, они оба должны были бы развлекать во временном отсутствии родителей этим пузырём, смотрит на нас, зрителей, будучи большей реалисткой, чем оба. Похоже, это вообще о взрослых на самом деле.

Раздел "Интерьер" - зарисовки помещений. Многие из них изображают мастерские самих художников, и, кажется написаны по принципу "что вижу, то и пою" от временного отсутствия озарений; кое-какие, к примеру "Отражение в Зеркале" безвестного художника с киношным планом, напротив, вложенной мыслью хорошо опережают своё время. Кстати, думаю, что это картина Федотова - у "Свежего Кавалера" халат очень похож тканью на ту ткань, что на стене. Точно так же вперёд времени "Вид на Дрезден" Карла Фабера: сюрной ноткой, какой-то чрезмерной правильностью и симметрией, напоминает Магритта.

"Свобода" - тут океанический Айвазовский, с крохотным парусником где-то вдалеке вызывающий чувства типа "рассчитывать можно только на себя", вторящее ему современное фото Вольфганга Тильманса; ещё эскизы и автопортреты.

Оба жанра в то время впервые приобрели особое значение по интроспективности. То, как именно видит художник, в частности самого себя, до признания права на индивидуальность и потому субъективность вообще, кого угодно, было абсолютно безразлично зрителю; только революционная мысль о равенстве людей открыла дорогу сосредоточенному на этом творчеству.

Эскиз стал значим поскольку изображает то первое, что видит художник, те черты пейзажа, которые для него самого первостепенны, предвосхищая тем самым импрессионизм, подошедший к восприятию внимательно и подробно, и, затем, разбиравшие его на уровне науки кубизм и супрематизм; а автопортрет как ультимативное выражение собственного "я", ранее принимавшееся только от очевидных гениев типа Дюрера, и только тогда, когда сделанного ими становилось достаточно, чтобы кто-то мог заинтересоваться тем, кто всё это сотворил.

Из эскизов на меня наибольшее впечатление произвел "Форт Пику на Острове Мадейра" Брюллова - художник явно знал землю, и смог наскоро написать пейзаж так, что ещё до прочтения названия стало ясно, что в этом пейзаже должен расти отличный виноград.

Из автопортретов же классика - Филиппа Отто Рунге "Автопортрет с Коричневым Воротником", Карла Грёгера автопортрет в шляпе, Софьи Сухово-Кобылиной автопортрет с горным пейзажем; Ореста Кипренского, который, кажется, сейчас стал спорного авторства - безусловные шедевры.

Раздел "Литература" снова показывает характерное пренебрежение реализмом ради идеи. Картина по "Певцу" Гёте, русскому читателю известному в переводе Тютчева, Франца Рипенхаузена - ради скорейшего выражения содержания стихотворения, певец являет чудеса координации, одной рукой держа наливаемый до краёв кубок, другой отстраняя орден, и, одновременно, ей же удерживая лиру, которая настоящему певцу дороже и того, и того. Ну...

А вот "Немезида" Альфреда Ретеля действительно впечатляет, такое полотно и в начале двадцатого века могло быть создано, а то и в середину. И эскизы декораций Андрея Роллера к "Руслану и Людмиле"- полноценные полотна, которые называть эскизами просто стыдно, они тому же Рериху серьёзную фору дать могут.

"Кабинет" в основном русский, и тут экспонаты просто ломовые. Кинжал Лермонтова, а то и пистолеты его, письмо поэта Александру Ивановичу Тургеневу с автографом стихотворения, портрет Михаила Юрьевича кисти Петра Заболотского - всего лишь один из стендов здесь.

Автограф Вяземского, автопортрет Баратынского между автографом стиха, путевые зарисовки и дневники Жуковского, квинтет Одоевского, чудный "Пейзаж под Прозрачной Бумагой" Фёдора Толстого - тут нужно побывать обязательно.

"Италия" привлекала и русских и германцев античностью, Возрождением, как одна из двух колыбелей демократии, фактурой, и курортным климатом. Из немецких работ в первую очередь отметил бы "Портрет Итальянки" Адольфа Зенффа - художник смог в полотне очень тонко совместить Возрождение и современность, так, что мадонна да Винчи скрыта под маской обычной женщины и угадать её это всего лишь вопрос знания, как на карнавале угадать знакомую.

Из наших же первое место определённо держат "Русские Песенники в Риме" Антона Иванова, ещё на подходе вызывающие ощущение искусственности пейзажа с пальмами. Оно вот прямо просит написать и разместить рядом вторую, с теми же точно самыми людьми, но в других костюмах, на фоне колхоза. Сложно объяснить, как это, вроде ничего особенного и специфического на картине нет, но по одним позам можно очень издалека понять, что это именно русские. Как это оно так выходит...

Ещё два грота следует отметить, Карла Гётцлоффа 1828го и Сильвестра Щедрина 1827го. Крайне сомнительно, что один видел картину другого, просто сама идея сделать грот рамкой и как бы вписать пейзаж в него носилась в воздухе - сущностно практически тождественные полотна.

И ещё, пожалуй, влияние Азии, начавшей проникать в Европу именно кружным путём через Италию, во всё возрастающих объёмах, что к концу века привело к ориентализму в импрессионизме. "Голова Девушки" Франца фон Родена, зонтик и поза женщины на ослике в "У Богородицкого Дуба" Брюллова, они уже написаны под влиянием китайских и японских работ, но пока это только эпизод вместо несущей.

"Родина" - тут "Вид на Взморье в Окрестностях Петербурга" Айвазовского, с краем облаков приходящимся за пустой мачтой лодки крестом, очень сильная вещь. "Пейзаж с Радугой" Людвига Рихтера, символически напоминающий о Ноевом Ковчеге - есть и животные, и намекающая на океан бурная река, и телега с крышей ковчегом, и собственно радуга - та же самая мысль, христианскую идею с родными местами совместить. "Тихая Ночь" Эрнста Эме, типичный святочный пейзаж с украшенной ёлкой в окне и со звездой в небе. "Утро под Петербургом" Валериана Каменева, с воскресшим Пушкиным в белом мелко. Чудно.

"Протагонисты" - портреты современников, уровня Гоголя Фёдора Моллера, Кукольника Брюллова, Бертеля Торвальдсена кисти Адольфа Зенффа. Но это только начало, здесь есть очень известный Паганини Георга Керстинга, дирижёрская палочка Вебера, и всё под музыку Шуберта; рядом юный Жуковский Ореста Кипренского и Герхард фон Кюгельхен Каспара Фридриха, которые и в жизни были большими друзьями; реставрированный парадный портрет Орлова Карла фон Фогельштейна, Наталья Кочубей и пр..

Характерные для времени работы можно найти и здесь - на "Автопортрете с братом Ридольфо Шадовом и Бертелем Торвальдсеном" Фридриха фон Шадова один брат пожимает другому руку крайне пристально глядя на него, тогда как другой брат очень пристально смотрит туда же, куда старший духовный брат обоих: в далёкую даль. Впечатляюще идейностью, но сильно напоминает о детях с мыльным пузырём.

Напряжённый взор вообще чисто германская вещь - если выглядящий генералом оказывается библиотекарем, то он практически наверняка немец... Аргентинец много реже.

Раздел "Невозможность Свободы" - от декабристов в России до Маркса в Германии. Тут есть сапоги Наполеона, из скошенности подошв которых наружу можно сделать вывод, что император много ездил верхом; кавалерийские серебряные трубы, в том числе наградная за Фер-Ампеноазе с Георгием и 3го Украинского Казачьего Полка; чуть ли те самые ружья, которыми стреляли на Сенатской, эскиз Николая Первого и картина Адольфа Ладюрнера по нему - похоже, художник написал ликующую толпу и за спиной у полка, между ним и Зимним, от себя; по крайней мере, так полк и Император оказались окружены со всех сторон народом и отделены от дворца, что, возможно, в планы заказчика входило мало. Ещё тут портрет Глинки в Варшаве с автографом самого Глинки, первое издание манифеста Коммунистической Партии, рисунок Пушкина со стреляющим Кюхельбекером и другое такого же рода.

С немецкой стороны - вид Айгена и Зальцбурга Юлиуса Шоппе Старшего, с кустом за седой головой сидящего среди студентов профессора так, что возникает на определённом расстоянии от картины чувство, что головы просто нет; и двойная работа Георга Керстинга с погибшими друзьями. Ну, что тут сказать - лучше быть старым дураком, чем молодым без головы.

С нашей - "Читатели Газет в Неаполе" Кипренского: довольно близкая братьям Шадовым, но с трогательной мудрой собачкой в центре, явно сознающей революционные перспективы 1831го года лучше взволнованной ими интеллигенции.

"Природа" - в романтизме пейзаж впервые стал выражением внутреннего состояния художника, порой без какого-либо соотнесения с действительностью вообще. С русской стороны здесь, к примеру, ураганный "Дуб Раздробленный Молнией" Максима Воробьёва, обусловленный личной трагедией вместо виденной в действительности картины, а с немецкой "Дрезден при Свете Полной Луны" Юхана Даля: если присмотреться к ней, то можно заметить, что жизнь кипит вовсю - весь мост запружен повозками, кто-то развешивает бельё, кто-то поит коней; такая активность ночью на самом деле сомнительна, а более вероятно, что художник перенёс дневные действия в ночной пейзаж, намекая так на ту ночь, которая царит у него в душе.

Вообще, ночных или как минимум закатных сюжетов тут большинство, и можно осознать, что у Шопена уже были готовые художественные ориентиры при создании ноктюрна как музыкального жанра; но можно найти здесь и что-то перпендикулярное суровости. Скажем, в "Пейзаже с Рыбаками на Вечерней Заре" Карла Куммера развешивающий на заднем плане снасти человек юмористически похож на берлинского медведя, что, по мне, очень смешно.

Да, и за проходом, в сторону детского зала, ряд работ тоже относятся к пейзажу. Советую обратить внимание на "Собор Зимой" Эрнста Эме: отличная картина, отзывающаяся вплоть вплоть до Умберта Эко точно. С левой стороны у ней крыши собора засыпаны снегом так, что возникает чувство коллажного объединения многих разных пространств, это стало нормой только в кубизме, через сто лет, и отлично подходит как обложка ко внешне средневековой истории, а по сути постмодернистскому роману.

Крайний общий раздел - продолжение религиозного; тут "Времена Суток" Филиппа Отто Рунге, духовидческие офорты с символической матерью-Германией и ангелочками-современниками, и духовидческие же, но сугубо исторические христианские сцены Александра Иванова. Без понятия, руководствовался ли художник изысканиями учёных, или сортом ясновидения, но у него на Тайной Вечере именно возлежат, вместо как сидят за столом, и при крайне скудном освещении; Иисус проповедует на лестнице действительно похожей на лестницу иерусалимского храма, и так далее. Выбранные цветовые решения напоминают порой о Врубеле, схемы вызывают подозрения в определённой степени помешательства, и сама идея построить грандиозный храм искусств это что-то из разряда Скрябина, но у художника нет возможности отнять то, что он каким-то образом увидел события очень близко к тем, какими они на самом деле были.

Остальные разделы - четыре персональных.

Алексей Веницианов - всем известные портреты крестьянства, впервые в русской истории поставленного наравне со знатью. Сочетающие обыденность и грандиозность "Первые Шаги" ребёнка, определившая Петрова-Водкина "На жатве. Лето", очень сильно повлиявший на Нестерова "Спящий Пастушок", "Потрет Детей Путятиных" с будущим офицером, и так далее. Для меня в этом маленьком собрании стало открытием то, насколько человечны агнец и бычок.

Каспар Давид Фридрих - автор знаменитой "Странник над Морем Тумана", во многом синонимичной романтизму вообще, и так или иначе процитированной во многих работах других художников, в том числе и представленных прямо в соседних залах. К досаде, её самой на выставке нет, но есть сделанные в том же ключе "На Паруснике", "Ночь в Гавани", "Восход Луны над Морем" и другие. В крайней очень показательный символизм - два друга, два парусника, два якоря, и две женщины. Понятно, что эти двое навряд ли теперь далеко уплывут - картину по совету Жуковского приобрел Николай Первый, бюст которого, вместе с Александрой Фёдоровной, работы Христиана Рауха, находится тут же, указывая на первосортное качество художника тем самым.

Александр Иванов - в основном, эскизы к "Явлению Христа Народу", часть из которых довольно странна: женщину в том же повороте, что Креститель, можно понять, художник взял ту еврейскую модель, что была, и трансформировал её до той, которая была нужна; но зачем детально выписывать женскую голову на мужском торсе в повороте Иоанна Богослова с гипсовой маской Венеры Медицейской на заднем плане - понятно уже довольно мало. Полупрозрачный Креститель на фоне облаков вообще выглядит как картина из семидесятых годов двадцатого века, притом такая, которая попала бы под бульдозер на известной выставке, и снова вызывает мысли о психическом здоровье автора.

Занятно, кстати, перекликается с ней современный синюшный же "Се Человек" Марлена Дюма из первой части религиозной экспозиции, одновременно похожий на Гоголя, Лермонтова, Шекспира и Чарли Чаплина.

И Карл Густав Карус, удивительный человек, знаменитый врач, хирург и акушер, создатель понятия "бессознательное" задолго до Фрейда, начавший рисовать чтобы избавиться от стресса, вызванного бессилием спасти всех раненных в госпитале наполеоновской войны, и создавший затем такие работы, как к примеру, аллегорию музыки, с полупрозрачным ангелом, трогающим струны оставленной на балконе арфы на фоне церкви с крестом и звезды, или чудного вида на Неалоль с гитарой. Я бы сравнил его с Магриттом - технически они, возможно, попроще других, но зато идейно поглубже, так что современное фото звёздного неба Томаса Руффа по соседству вполне уместно.

На выходе посетителя провожают "Аллегория России" Филиппа Фейта, где пол человека со шпагой и флагом определить трудно, и довольно известная "Италия и Германия" Теодора Ребеница, в современных условиях тоже вызывающая чувства смешанные. Есть, знаете, такие возможности, которые нормальный человек со свободами путать избегает. Если Вы понимаете, что я имею в виду...

А так выставка великолепная, и будет ещё идти всего неделю.
чистый

Из коротких мыслей

"-Почему ты опять бухой?
-Ты понимаешь, Джоконда - выцвела! Тайная Вечеря - о-сы-па-е-тся!
-...
-Ты не художник! Тебе не понять!".
чистый

(no subject)

Музыкальная пауза: ВИА "Здравствуй, Песня!", "Девчонка из Квартиры 45". Сложно объяснить, но интуиция мне подсказывает, что та или иная психоделия могла быть задействована при создании этого шедевра.

чистый

(no subject)

Прочёл подаренную мне книгу Эриха Фромма "Искусство Любить". Чуть попозже, вероятно, пройдусь по главам так же, как это было с Франклом, сейчас кратко отмечу, что со взглядами его в целом знаком, и даже пытался им следовать практически какое-то время. Как лично, так и в общении с вроде бы разделявшими их другими людьми, так и участвуя в духоподъёмной нью-эйдж группе. Лет двадцать назад.

Чисто по-человечески они мне симпатичны.

Товарищ призывает отважиться любить, смотря на это сквозь призму типа "душа обязана трудиться", считает, что главное это любить самому, угрожает сумасшествием в противном случае, и так далее.

Мой опыт говорит, что гораздо вероятнее встать на край сумасшествия, чем от одиночества - если в дополнение к мало обещающей самореализацию работе взвалить на горб попытки любить того, кого само по себе любится мало; того, в ком ответных чувств нет в должной степени; или просто того, с кем нет требуемых совместимости, взаимопонимания, общих планов, и так далее.

Мотивация его понятна: он сознаёт, что общество, которое на бедного ослика любви навьючило такое количество мешков, что ослик перестал тянуться за морковкой и встал, обречено.

В отличие от него, я понимаю, что взывать к лучшим человеческим качествам ослика в таком случае бессмысленно.
чистый

(no subject)

Побывал в Музее Русского Импрессионизма на выставке "Охотники за Искусством", про советских полулегальных - в таких масштабах, которых требует приличная коллекция, обмен становился коммерческой деятельностью и нарушал законодательство, но когда им занимались нужные советскому государству люди, оно закрывало на это глаза - коллекционеров живописи.

Выставка интересная, кроме как приличной подборкой, психологически: выбор довольно много говорит о человеке, и коллекция оказывается в высокой степени соответствия основным профессиональным интересам собирателя. Просто уделю каждому по паре абзацев; их представлено всего четырнадцать, и если писать больше, то заметка слишком затянется.

Арам Яковлевич Абрамян, врач-уролог, лечивший партийную верхушку. Устроил по старым связям своей коллекции персональный музей в Армении, на выставке представлены самые любимые его работы, оставшиеся в Москве.

Близкая к панно или мозаике "В саду" Головина, ранний "Пейзаж с беседкой" Сомова - радуга с ошибкой, мимо направления теней - сумрачные "Версаль" Бенуа, с аристократией явно отживающей свой век сознательно, и "Святогор" Билибина, ностальгический "Пасхальный День" Кустодиева, понятно, написанный в 1917 уже сугубо из головы и со смутными реальными перспективами персонажей, сезаннистый "Портрет Вышеславцевой" Коровина.

Думается, с возрастом взгляды Арама Яковлевича стали типа "вот раньше было Время"; с высокой вероятностью, остался сталинистом.

Александр Леонидович Мясников, врач-кардиолог, в частности наблюдал Сталина в последние годы жизни. По слухам, сам погиб в результате сердечного приступа от огорчения из-за попавшей в его коллекцию поддельной работы.

Сочетанием зеленушности, рисунка с игральной карты, и обратной перспективы иконы наводящая на мысли о водочном акцизе "Заря" Стеллецкого, "Няньки в Булонском Саду" Григорьева, где чем старше кто, тем более шаржировано лицо, "Псково-Печерский Монастырь" раннего Рериха, очаровательный, милейший "Петербургский Дворик Летом" Добужинского, где каждое живое существо выписано с любовью.

Человек с большим юмором, капельку хаотичный и с толикой мистицизма, обожающий детей, и, похоже, в основном ради них живущий.

Сигизмунд Натанович Валк, доктор исторических наук, профессор. Автопортреты Петрова-Водкина и Головина, "Варяжский Путь" Рериха, "Маскарад" Сапунова, "Пейзаж с Радугой" Сомова - радуга настоящая, но женщины явно вписаны от ума для красивости: весенняя листва такая, что, с учётом радуги и вечерних уже сиреневых облаков, там +10 самое большее, а одеты они на +17.

Для своей профессии очень внимательный к людям, что и сопроводительным текстом подтверждается, именно историк, и с любовью к артистизму, навроде "Пусть неправда, но как красиво!".

Илья Исаакович Палеев, профессор теплофизики. Начинал с теории сушки фарфора, смог обеспечить работу мартеновских печей Урала в Великую Отечественную на чём попало, в поздние годы создавал теорию для практического обоснования устройства ракетных двигателей.

Потрясающий "Портрет Няни" Серебряковой, как и многие другие её работы Серебряного Века возвеличиванием труда предвосхищающий соцреализм, но без его жёсткости, "В комнате" Петрова-Водкина с сюрной перспективой, ранний гуашевый "Потрет Михоэлса" Фалька, кубистический "Натюрморт с Бутылью" Лебедева.

По всей видимости, сочувствующий старой прогрессивной и конструктивисткой партии левак, свои взгляды, однако, держащий при себе. Но пасаран.

Игорь Дмитриевич Афанасьев, химик-нефтепромышленник, автор и сейчас используемой схемы перегонки нефти, первым или одним из первых в СССР смог разработать схемы производства синтетического каучука, артиллерийских масел, антифриза, противооткатной жидкости для пушек.

"Портрет Дочери" Петрова-Водкина, с волосами выписанными так, чтобы возникало желание погладить по голове, "Морская Идиллия" Судейкина, где эротизм переднего плана имеет меньшее значение, чем кристаллическое небо заднего, очень живой, по-весеннему размытый "Портрет Девушки с Чёлкой" Лебедева.

Вероятно, кроме очень хорошего специалиста - очень хороший семьянин. И подтверждается сопроводительным текстом.

Абрам Филиппович Чудновский, агрофизик. Автор фундаментальных работ по энергетическому и массовому обмену в системе "растение-почва-атмосфера".

Момент ясности, когда далёкий Арарат видно так же хорошо, как Зангу первого плана, Мартироса Сарьяна, розовые дома с шестиугольным водоёмом в Бухаре Кузнецова, оригинальное двустороннее полотно Богомазова, где с одной стороны разлетающиеся брызгами деревья, а с другой жутко бегущие по красной лаве апокалиптические кони, за полвека предвосхищающие настроения шестидесятых петербургские крыши Добужинского, саркастическое "Торжественное Молебствие Во Славу Победы Русского Воинства" Лентулова, с ходящим ходуном наподобие пизанской башни Иваном Великим и рядами попов и матросов, чудесный, напоминающий грустных Пьеро Вертинского русский повар-эмигрант во Франции Фалька, и внешне простенький, но очень сильный "Прудик" Серебряковой, с правильной водой и правильными ветками.

Весьма разносторонний человек, вероятно сторонник идей Вернадского о ноосфере, когда "осмысленное пространство" и "мыслящее пространство" суть практически одно и то же. Людей либо держит на дистанции, навроде как часть среды, либо дружит действительно всерьёз. Без среднего.

Иосиф Моисеевич Эзрах, мастер-механик, ростовщик. Источники дохода смутны, по всей видимости, какой-то теневой бизнес, но так, что делал хорошее и обходил тех, кто могли сдать и за него.

"С работы" Григорьева, с очень смешными взаимодополняющими парами и шагающими вместе с ними деревьями на первом плане, и вполне серьёзным пейзажем на заднем; такой быстрый "Гонец" Нестерова, что успел уже доскакать до края полотна; "Натюрморт с Синей Вазой" Кузнецова и "Весенний Пейзаж" Ларионова, оба в первую очередь о цвете, и лишь потом о форме, на втором стволы деревьев как ноги стоящего руки-в-брюки человека; ночной "Фуар" Фалька, слегка эскизный, тоже скорее о цвете и свете, чем о форме; кубистический "Натюрморт с Гитарой" Лебедева.

Ярко выраженный интуит, с быстро шарящими мозгами. Скорее всего отличный практический психолог, способный издалека по одним флюидам сделать выводы о том, что от ситуации и от человека ждать. Такие люди частенько имеет специфическое чувство юмора, с мало доходящими до других шутками.

Алексей Евгеньевич Стычкин, переводчик-синхронист, работал в ООН, в дипломатии, вёл группу переводчиков московского кинофестиваля.

"Дети" Лентулова, редкая для него работа без иронии, вперёд времени похожая на обложку краут-рок альбома, Боуи бы понравилась. "Портрет Гусевой" Сапунова, картина с богатой и драматической личной историей, рано погибшего художника, для которого модель была чуть ли единственной крупной любовью в жизни. Среднеазиатская "В степи" Кузнецова. Потрясающая "Святая Ольга" Нестерова, одна из творческих вершин художника, хоть и слегка офортная, и с камушком лучше выписанным, чем рука, а всё-ж-таки лицо сразу в память врубается.

Весь интерес в людях; и, как бы это сказать, в общем, хорошо знающий противоположный пол человек. И довольно прогрессивный - думаю, у него кроме коллекции картин и коллекция западных пластинок была, или что-то типа того.

Игорь Григорьевич Санович, востоковед, специалист по Ирану и Персии, научный сотрудник Института Востоковедения.

Два Пиросмани, "Портрет Железнодорожника Миши Метхели" с розами и хрестоматийный "Погонщик с Верблюдом". Пространственный "Синий Натюрморт" Кузнецова, где ветки заднего плана будто за столом с пустыми чашками и сидят. Ранний "Пейзаж с Прудом" Гончаровой, где рука только начинает прослеживаться. "Натюрморт с 'Правдой'" Штернеберга, с цитатами и агитационного фарфора, такой типичный советский кубоконструктивизм в жёлтых и красных тонах. Многоракурсная "Церковь" Лентулова, внешне вроде бы и весёлая, и простая, но по набору идей, что цветовых, что пространственных, серьёзное полотно. "Поклонение Волхвов", ранняя работа Филонова, напоминающая скорее батальное полотно, на мой взгляд завершённая только частично, но своей фрактальностью уже показывающая направление, в котором он дальше развивался.

Интересный человек, по всей видимости, рассматривавший искусство как способ выхода как минимум из обыденности, типа "Дверей Восприятия". Романтик искусства, искренне в него верил, вместо как фарцевал, потому и избежал проблем, хоть и занимал в советской иерархии много менее значимое положение, чем многие иные.

Николай Николаевич Тимофеев, военный врач-психиатр, главный психиатр и судебно-психиатрический эксперт Вооружённых Сил СССР, генерал-майор.

"Новичок" Григорьева, где персонажи один другого краше: что ребёнок с выпученным глазом, что синюшная старуха со лбом короче подбородка, что голый коричневый то ли дед, то ли домовой, то ли обезьян. Полный делириум тременш. "Гарем" Судейкина, где роза заднего плана мало чем отличается от чалм переднего и всё тонет в покрывалах. "Фимиам" Калмакова, сочетанием эротизма и отсутствия разделения фигур и фона сразу наводящий на мысли о клинике той же, что Врубеля. Уродливое "В Кабаре" Григорьева, где обнажённое тело много более отталкивает, чем привлекает.

В общем, тут живопись явно предмет профессиональных именно интересов, объект исследования того, как восприятие и сознание меняются с тем или иным нарушением психики, и, возможно, способ скрытого тестирования по подобию. То есть, если кому именно нравится то, то у него потенциально это, а если нравится это, то потенциально то.

Яков Евсеевич Рубинштейн, экономист. Преподавал в Финансовом Институте, работал в Министерстве Финансов СССР, автор книг по экономике типа "Статистика в Кредитных Учреждениях". Кубистические "Танец" и "Караван" Волкова, с роскошной формой, но, увы, темноватыми цветами. Такой же кубистический и тёмный "Натюрморт" Пожарского. Потрясающая "К Солнцу" Чупятова, сразу напоминающая о "Победе над Солнцем" и о "Новой Планете" Юона - красная кубистическая фигура, став на такую же пирамиду, хватает двумя руками Солнце с волнами по всей картине, из-за спины, так, что явно, что она сейчас его швырнёт вниз, двум фигурам, собравшимся его ловить и дальше передавать по цепочке. Японский "Рыбак" тушью Татлина, пластикой похожий на белого медведя.

По всей видимости, здесь живопись это инструмент расширения сознания, альтернативного взгляда на мир, но в пределах нормы, для стимулирования оригинальных идей таких, чтобы оставались практически полезными. Плюс отчасти элемент образа западного банкира, но в СССР, и лёгкое пижонство.

Владимир Семёнович Семёнов, дипломат, посол, верховный комиссар СССР в ГДР, заместитель министра иностранных дел СССР.

Ориентальные "Гадальщица", "Ковровщицы" и "Розовые Горы" Кузнецова. Вторая специально так сделана, что нет возможности сказать, какого они на самом деле роста - то ли реального, а большие потому, что на переднем плане, то ли вправду у них как ковёр поле, а ростом они выше стогов и вровень с холмами. На третьей ритм математичен - собака-человек-человек-собака на переднем плане, потом юные деревца завершающиеся взрослым деревом, потом арык зигзагом, и так далее, каждый план задаёт свою ритмику.

Тут, вероятно, собирательство просто из вкуса. То есть близок взгляд какого-то художника - его и собирать.

Валерий Александрович Дудаков, художник-оформитель, оформлял пластинки советской классической музыки на "Мелодии".

"Трамвай" Богомазова, кубуфутуристическое полотно с бешеным темпом и людьми-цифрами, напоминающее об известном стихотворении Гумилёва. "Мурнау" Явлинского, с деревьями-яблоками и отсылками к цветовым решениям Гогена. "Три Фигуры в Поле", поздний Малевич, само решение для него обычное, но крестьяне реалистичнее его формы."Натюрморт с Белой Чашей" Машкова, оформительский ковёр-кант и реалистичные фрукты посередине. "Пасхальный Барашек" Пиросмани, типичная вывеска, сочетающая живого барашка с, хотелось бы верить, пирогом без барашка на переднем плане. "Натюрморт с Бутылкой и Грушами" Пуни - типичный кубизм с вызовом, там ещё ручная пила чисто для авангарду. "Сцена с Офицером" Кандинского, галантная шутка в сторону лубковых иллюстраций и карикатур начала девятнадцатого века. "Аптека в Витебске" Шагала, уютный реалистичный пейзаж без характерных для него летающих фигур.

Тут художник собирает художников, такой "русский авангард" - нужны либо Малевич с Кандинским именно, либо что-то в том же ключе от кого-то менее известного, но более впечатляющее. Цель - мини-третьяковка-на-крымском; с теми же целями, с какими большая сделана, но частным образом.

Соломон Абрамович Шустер, кинорежиссёр, снимал кино пристойное, но без особых взлётов, как это тогда называлось, "крепкий середняк".

"У Фотографа" Синезубова, среднее между французами и реалистами - зелёная кожа, странноватые позы, переливающийся цвет, но от шаржа далеко и кое-какие детали реалистичные. "Натурщик на Пляже" Лентулова - розовый натурщик, розовый пляж, зелёное море. Цветовая гамма сюрная, домики заднего плана такие, что можно воспринимать и так, что он больше их, а в целом ещё импрессионизм. "Цветущая Яблоня" Гончаровой, сезаннизм скорее про розовый цвет, чем про форму. "Душка" Григорьева, интересная очень работа, где одни и те же графические элементы повторяются малозаметно в шубе, лице, и ветках фона - совершенно разные цвета и фактуры отвлекают от этого. "Пейзаж" Лебедева, коллажный, где разные дома с разных ракурсов нарисованы, и слоями совмещены - в действительности так с одной и той же точки зрения нет возможности увидеть."Восточный Город" Куприна, аппликационный театральный задник, при отдалении от полотна вдруг обретающий реальность. "Натюрморт с Лилиями" Осьмёркина, лилии бумажные, остальное настоящее, а так кубизм в мрачной зеленушной гамме. И "Натюрморт с Бокалом и Фруктами" Ларионова, весь "уход в белое".

Тут, похоже, работы собраны по принципу интересных графических и цветовых решений, как потенциальный инструментарий. К досаде, мало на практике применённый, по отсутствию возможности снимать в СССР такое кино. Возможно, там у себя в голове режиссёр какие-то фильмы со всем этим и видел, но затруднился их другим показать по чисто организационным причинам.

И, в дополнение, фотографии Игоря Пальмина, СССР конца шестидесятых - начала восьмидесятых годов, чтобы посетитель имел возможность сравнить то, что собиралось, с теми условиями, в которых собиралось, и сделать об эскапизме все требуемые выводы.

Стройка с типичными российскими грязюкой и табличкой со стрелкой и надписью "театр" посередине. Проглядывающий за меняемыми бетонными трубами канализации и обшарпанными домами впритык Кремль. Молодой человек "под Бродского" курит, сидя на камушке а-ля врубелевский демон, а рядом в кустах детская коляска набекрень стоит. Заборы и стены, с попытками их приукрасить агитацией разных степеней оптимизма и весёлости, для взрослых гигантские рабочие, для детей "Ну, Погоди!", но стены и заборы остаются заборами и стенами. Снимают или вешают вывеску так, что видно только "пель", напоминая об "оттепели". "Горячие бублики", с закономерным советским "бубликов нет". И прочее в том же духе.

Явный скептик, критик, диссидент; однако фото без постановки, это факт, и понятно, что разрыв идеала с реальностью на уровне общества должен порождать и "бегство в прекрасное" на уровне личном, как свою производную вполне.

Интересная выставка, советую.
чистый

(no subject)

Против съёмок художественного фильма на МКС я мало что имею. Просто помню, что на Мире тоже собирались снимать, но вместо этого затопили станцию.