Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

чистый

(no subject)

"...Ха-а!..
...дил он в Филармонию
И слушал фисгармонию,
Ходил в Консерваторию
И слушал там квартет!
*с ускорением:
Ходил он в Филармонию
И слушал фисгармонию,
Ходил в Консерваторию
И слушал там квартет!..".
чистый

(no subject)

Побывал в Консерватории, в Концертном Зале имени Сергея Васильевича Рахманинова, на концерте Михаила Турпанова. Программа называется "Мост Через Век", чередует музыку столетней давности и современных классических композиторов, многие из которых присутствовали в зале.

Открыли её четыре Сказки Метнера, приуроченные к семидесятилетию со дня ухода их автора из жизни. Первая, Русская Сказка, первая из сорок второго опуса - произведение примечательно тем, что сочетает чисто русский лад, романтизм, и подчёркнуто именно что баховские ходы. Михаил Турпанов - из тех пианистов, которые стремятся выжать из рояля орган, и здесь это стремление было более чем уместно. Говоря чуть подробнее о самой музыке, сорок второй опус это первое произведение, написанное композитором в вынужденной эмиграции, в нём находят ностальгию в первую очередь; на мой же слух оно что-то большее, как бы перевод русского опыта на европейскую музыкальную речь во многом, но с принципиальным сохранением русского духа.

Третья Сказка Фа минор из двадцать шестого опуса, думается это "Гуси-Лебеди", с веретеном, рубашками и птицами, только девушка улетает вместе с ними. Исполнено было заметно медленнее, чем в авторской записи, и так мне понравилось заметно больше. В сказке хорошая лирика, при слишком быстрой и техничной игре пропадающая; скорее всего сам Николай Карлович просто был стеснён тогдашними ограничениями длительности записи.

Вторая Сказка До минор из сорок второго опуса ориентальностями напоминает о Риском-Корсакове, он любил такую экзотику. Скорее всего имеется в виду какой-то древнегреческий миф с наядами и, хех, друидами. Что-то про Эхо, или про превращающуюся в ручей девушку, или ещё что-то в этом роде.

Сказка Соль-диез минор из тридцать первого опуса по тональности про Русалочку или Снегурочку, что было в исполнении учтено. Весь галоп очень смягчён, как если бы она только со стороны, из леса или из воды, смотрела на то, как танцуют другие. Как ноктюрн Шопена - есть у него один такой, в котором одиноко прогуливающийся композитор случайно проходит мимо дома с ярко светящимися окнами, где танцуют вальс. На мой взгляд, так очень здорово, очень хорошо, намного лучше, чем в записях - думаю, автор имел в виду именно такую трактовку.

Фантазия для Фортепиано "На Холодных Ветрах" Ивана Глебовича Соколова, присутствовавшего в зале и получившего весьма заслуженный аплодисмент, опус этого года - замечательная вещь, развёрнутая соната-фантазия о полярных перелётах СССР, в первую очередь о полёте Чкалова; написанная полностью дореволюционной музыкальной речью, без всяких там атональностей, абсолютно гармоничное и при этом очень свежее произведение. Есть там и названные холодные ветра, и северные скалы, и льды, и тучи, и ночь с полярным сиянием, и посадка в США, когда, казалось бы, связь пропала и уже изя всё. В данном случае органность исполнения, по мне, была капельку чересчур. Если про самолёты, то получался, вместо одномоторного Ант-25 Чкалова, четырёхмоторный ДБА Леваневского как минимум - но Леваневский ведь погиб, и в его варианте посадка в США-то отсутствовала; и вообще так больше выходило про ледоколы какие-то, а хотелось бы услышать всё-таки именно про самолёты.

"Сказки Старой Бабушки" Прокофьева, опус тридцать первый, и, зная Сергея Сергеевича, сильное подозрение, что в пику Метнеру. Произведение с эпиграфом - "Иные воспоминания наполовину стёрлись из памяти, другие не сотрутся никогда" - с сильным духом Мусоргского, что и понятно: написано оно в 1918м году, сразу после того, как композитор выбрался из СССР. Вероятно, какие-то задумки у него были ещё раньше, и сводились к вписыванию посредством дореволюционной, но в своё время прогрессивно-народовольнической бабушки и, через "Картинки с Выставки", посредством подразумеваемой "Хованщины", классической музыки в революционный быт. По выезду за рубеж надобность куда-то вписывать бабушку отпала, но возникла потребность что-то публиковать, и задумки всё равно вылились в маленький чисто фортепианный цикл. Где революционные темы прозвучали чуть иначе, чем могли бы, если бы автор остался в России. То, что изначально опус мог стать симфоническим, подтверждает довольно успешная современная оркестровка Гофмана; естественно, связь с Мусоргским Михаил Турпанов замечал и предоставлял заметить слушателям.

Завершила же первое отделение Третья "Зимняя" Соната юбиляра Валерия Григорьевича Кикты, присутствовавшего в зале тоже, опус семидесятого года, где противопоставляются преломленный через определённую толику атональности трезвон колоколов традиционных зимних праздников типа Рождества и Крещения с одной стороны, и холод со снегопадом, чисто русский бурелом с другой; ход времени с третьей. Сказать, что опус антирелигиозный - нет, он просто искренне описывает авторские чувства и, вместо утверждения, содержит вопрос: а насколько вообще это Крещение относится к нам, с нашими морозами и снегом. Кое-кто услышал в нём личное, какой-то печальный связанный с традиционными обрядами личный опыт; насколько это так затруднился бы сказать наверное. Такое возможно, но при большей чувствительности то же самое могло бы быть написано в результате созерцания того, как изрядно подвыпившие люди на манер фильма режиссёра Тарковского лезут в прорубь в изрядную же холодину, только с риском стать поводом иных уже религиозных обрядов.

Второе отделение открыли Простые Вариации Александра Александровича Коблякова, присутствовавшего в зале так же, и тоже юбиляра. Слово "Простые" изрядно ироническое, на деле они очень сложные: автор, вероятно, ставил себе целью настолько исказить исходную тему, чтобы даже коллегам-композиторам приходилось слегка напрягать мозги, чтобы просто услышать её за довольно-таки алеаторической вариацией, мало обойтись без того, чтобы спутать с ней совершенно иную тему, которая в другом месте так же предельно искажена. Если же говорить о простом слушателе, то сомневаюсь, что он имеет слуха достаточно оценить авторский юмор.

Соната для Фортепиано Стравинского 1924го года, В53, это типичнейшая неоклассика, и то, из чего потом вырос арт-рок типа ЕЛП. Искусство фуги использовано здесь в полиритмии и, поначалу, близкой джазу умеренной атональности на уровне шестёрок и семёрок. Иногда проходят очень интересные гармонические находки, которые при дальнейшем естественном развитии мелодично разрешились бы в другие тональности; но всё бессовестно бросается и едет дальше по тому же полуатональному маршруту. Соната трёхчастная, подразумевается Бах, а степень диссонанса последовательно растёт - во второй части левая уже ходит по хроматизмам, тогда как третья часть в смысле гармонии хаос даже по сравнению с первой, а музыкой эпохи романтизма категорически. Точная фуга оно исключительно в смысле двойной ритмики, гармония классической фуги отфутболивается со страшной силой. Прокофьеву вот стало узко такое, захотелось таки в конце концов чего-то человеческого, а Стравинский это изобрёл, и как сыр в масле в этом катался.

Хорал памяти Дебюсси его же, заключительная часть Симфонии для Духовых Инструментов, это минималистичный ряд аккордов импрессионистской гармонии самого Дебюсси, создающий впечатление движения по поднимающемуся в небо ряду ступеней; в рояле, тем более с ранее упомянутым стремлением к органу, звучало весьма впечатляюще, и точно значительно более мощно, чем автор изначально имел в виду. Весь опус, отчасти представляющий Дебюсси Жаном с шато, кем-то типа самого Стравинского, но на французский манер - скорее нет, чем да, как-то получается наоборот слишком Европа; почему, как так выходит, сказать затруднюсь - а вот эта часть действительно хороша.

"Обряд" Юрия Васильевича Воронцова, опус 2017го года, в свою очередь относится уже к самому Стравинскому - начинается он с той же самой темы, но органным пунктом в басу, а дальше использует характерные ходы композитора, да и название прямо отсылает к "Весне Священной". Диссонанса там, следует отметить, побольше чем в оригинале, и в какой-то момент даже наводит на мысли навроде "по мощам и елей", но в конце выруливает на более-менее гармонию, дающую понять, что даже Стравинский с его язычеством может быть в конечном счёте Богом прощён.

Седьмая Соната "Белая Месса" Скрябина, завершившая основную часть вечера - для своего времени крайне радикальное произведение, которое, однако, после всего, что было, начало представляться в известной степени понятным; натренированное предшествовавшим ухо стало замечать, за странными волшебными птицами, - воздушных акробатов женского полу, с их одновременно блестящими и откровенными костюмами, хождением по проволоке и трапециями; а за волнением религиозного неофита - восторженного ребёнка, достаточно взрослого, чтобы уже смутно переживать что-то эротическое, и цирк с его музыкой буф; а то и канканом.

В качестве биса прозвучало Ламенто Александра Кузьмича Вустина - тихие гармоничные аккорды в левой в миноре, и в правой громкая экспериментально-атональная скорее даже попытка изобразить какую-то мелодию, чем мелодия как таковая. Как ребёнок, играющий в какие-то свои странные на взгляд взрослого игры, и при этом мало сознающий то, что взрослому очевидно вполне - что есть проблемы, что дело вообще обстоит довольно-таки плохо. Отчасти оно получилось послесловием как самому Вустину, так и Скрябину, так и многому из той музыки, которая звучала под мостом, о котором речь в названии программы.

Очень интересно.
чистый

(no subject)

Конкурс Шопена закончился, иначе чем я ожидал.

Первое место получил Хьюк Лью, очевидно, покоривший жюри тем, что, играя последним, смог отрешиться от всех до себя по принципу "А мы споём!" и, плюс к тому, найти в Шопене иронические и даже джазовые нотки. Сильная личность.

Второе дали нашему Александру Гаджиеву, который вообще полностью прошёл мимо моего внимания; на равных с Киохей Сорита из Японии, достойному вполне музыканту.

Мартин Гарсия Гарсия, розовощёкий Шуберт из Испании, жизнерадостный фаворит публики обычной, получил только третье место. Я бы дал ему первое, с ним сам Шопен становился понятен в смысле музыки, но жюри виднее.

Себя с первых трёх мест поляки отодвинули, что политично более чем. Играли их музыканты хорошо. И получивший четвёртое место Яков Кузлик, и оставшийся без места Камиль Пачолек, оба имели значительно большее взаимопонимание и созвучие с родным оркестром, чем большинство из приезжих.

Фаворит высококультурной публики, Ами Кобаяши, исполнение которой я бы сравнил со старинной чайной чашкой, помнящей известного и сейчас первого обладателя, и сравнимые по достоинству руки вплоть до наших дней, получила четвёртое место тоже, совместно.

Нашей Геворгян, игравшей искренне на свой возраст, по-подростковому грубовато, но с глубокой и вполне уместной печалью типа "замучен тяжёлой неволей", не дали ничего. За музыканта обидно - он имел в виду Шопена как гения в моём понимании этого слова, заложника "надо", но такая трактовка оказалась малопопулярной.

Воздушные Хайато Сумино и Авери Гаглиано, представлявшие Шопена поэтов, вопреки моим ожиданиям вообще остались на третьем и втором раунде соответственно. Во втором случае это очень досадно, там были прямо-таки космические нотки и полное отсутствие веса. Впрочем, и в первом тоже, напоминает об анекдоте про конкурс двойников Чаплина, на котором сам Чаплин оказался третьим, что ли.

Равно как остался на втором раунде и наш Николай Хозяинов, игравший очень уверенно в объективистском "советском стиле" типа Гилельса - это-то понятно вполне и объяснимо исторической антипатией. Речь наша достаточно близка чтобы уже одна фамилия вызывала антипатию с такой совместной историей, странно что он вообще хоть куда-то прошёл.

В общем, по-другому. Что и хорошо, поскольку так начинаешь понимать других, и досадно - говорил же, опять за кого-то будет обидно. Иногда обидно прямо в процессе, как за Джуна Ли Буя, который от волнения накосячил, а парень очень хороший.

Но что поделать... По крайней мере, буду иметь в виду, что обидно будет и при минимальнейшей вовлечённости.
чистый

(no subject)

Побывал в Концертном Зале имени Петра Ильича Чайковского, на концерте органиста Тьерри Эскеша из Франции.

Сегодня 172 года ухода из жизни Фредерика Шопена, и занятным образом концерт был отчасти этому созвучен.

Открыли вечер Прелюдий и Фуга Соль мажор Баха, БВВ 541, и очень быстро я понял, что слышу такое исполнение Баха впервые в жизни. Сначала в мой слух бросилась оркестровка, осознанное владение регистрами органа с ясностью того, какие именно группы оркестра они означают, и с намеренным различием громкостей разных групп, вплоть до внятного сочетания форте в одной и пиано в другой. Во вторую - запредельный энергетический напор. Тьерри играет так, как стал бы играть на органе Бетховен, а то и дальше него идёт - это более чем чрезвычайно романтическое исполнение порой вызывает чувство, что вот-вот и музыкант поедет крышей, и вообще всё посыпется; оставляя послечувствие лёгкой ошалелости.

Десятая Прелюдия из Одиннадцати Хоральных Прелюдий Брамса, "Стремлюсь Я Душою к Блаженному Концу", вопреки мрачному названию прозвучала по-домашнему уютно и легко; по-человечески симпатичный автор предстал как живой. В противовес ей седьмая из того же опуса, "О Боже Праведный" прогремела точно так же, как Бах.

Но ещё большей встряской, на уровне почти шока, стала трактовка Речитатива и Финала из Первой Сонаты Фа минор Мендельсона, с чередованием тихого одноголосого зачина и обвала голосов ответа всего органа на уровне контрастов рок-музыки минимум. Интересно, слышал ли этот опус Вагнер, когда критиковал композитора за будто бы имеющую место излишнюю слащавость.

Хоральная Прелюдия Сорок Восемь из шестьдесят седьмого опуса "Кто Знает, Как Близок Мой Конец" Макса Регера оказалась, вопреки названию, весьма умиротворённой, и в сторону задумчивого Баха; Пятнадцатая из того же опуса, "Радуйся, Земля и Небо", снова обрушилась бешеным шквалом.

В завершение же первого отделения Тьерри Эскеш сыграл свой собственный опус, Импровизированную Фантазию и Фугу на две темы... "Марсельезу" и Гимн СССР, взаимодействующие по правилам контрапункта и фуги. Лихо! Зал, в который раз за вечер, слегка опешил - кой у кого возникли мысли, что над ними издеваются. Между тем, посмотрев на дело внимательно, я пришёл к выводу, что перед нами типичный французский левак, который музицирует совершенно и абсолютно искренне, без какой-либо задней мысли, и даже без противопоставления Троцкого и Ленина. Знаете, вот Капитан Немо, помнится, играл на органе, предусмотрительно сделанном в своём "Наутилусе"; и всё это очень в прогрессивном духе Жюля Верна вообще, и других произведений тоже. Так что я так же искренне хлопал.

Открывшая второе отделение Увертюра Жана-Батиста Люлли к Комедии-Балету "Мещанин во Дворянстве" по Мольеру, по всей видимости, когда-то была иронической и как-то показывала напыщенность потуг этого самого мещанина на мало соответствующий его природным дарованиям статус. Но за давностию лет разница полностью исчезла, тем более в органе - относительно наших современников он, вероятно, был бы верхом благородства.

Фантазия и Фуга Си-бемоль мажор Александра Пьера Франсуа Боэли, шестая из восемнадцатого опуса, это циклическое перпетуум мобиле в первой теме, создающее как бы эффект фленджирования, и созидательная вторая тема. Прозвучало всё очень по-научному, такая музыка в передаче "Очевидное-Невероятное" могла бы звучать; лично у меня ассоциации возникли с термоядерным реактором, который, думаю, всё-таки начнёт работать в скором времени в силу отсутствия иного выхода.

Фантазия Ми-бемоль мажор Сен-Санса, в свою очередь, наводила на мысли о полезной химии. Сначала, в первой части, о всяких там колбочках и трубочках научной лаборатории, во второй разворачиваясь в весьма масштабное производство чего-то нужного и важного. В целом опус вполне мог бы пойти в следующем эпизоде той же передачи.

Вариации на Тему Клемана Жанекена Жана-Ариста Алена начинаются самой старинной темой, почти средневековой, но в вариациях второй голос сразу уходит в атональность, будучи относительно самого себя правильным, а диссонируя интервалом, что изрядно заворачивает мозги; потом есть и прямое двухголосие на каких-то септимах - это могло бы быть эпизодом про компьютеры и искусственный интеллект. Что же до "Литаний" его же, они оказались парафразом "Петрушки" Стравинского для органа, то есть имеется в виду плач на фоне ярмарки, очень хорошо прослушивающейся. Прямых цитат кажется нет, но идея та же, и ярмарка более чем русская, и идёт в более чем русский разнос. Хоть мне Стравинский и довольно далёк - отлично!

Завершил же основную часть вечера Импровизированный Симфонический Триптих Терри Эскеша на две заданные темы... "Подмосковные Вечера", почти моментально преломившиеся "Марсом" из "Планет" Холста, а другая "Нет, Я Ни о Чём Не Жалею" Эдит Пиаф. Опять у кого-то возникло чувство, что над ним издеваются, а мне вспомнился такой француз Моллард из "Пути на Амальтею" Стругацких, член по большей части русского экипажа космического корабля, явно отсылающий к тому же Жюлю Верну. Так что я хлопал ещё больше.

И на бис Тьерри Эскеш сыграл милый опус, я бы сказал, в духе Людовика, что-то про маленькую принцессу.

Полный восторг - нужно просто понимать, что многослойные фиги в кармане это чисто советское приобретение, а во Франции Революция была двести с лишним лет назад, и сильно идеализирована современными французами; жертвы подзабылись, тогда как героический замах поэтизирован весьма - и вполне искренне.
чистый

(no subject)

Вот думаю - а победитель Конкурса Шопена он же с высокой вероятностью обречён жить вне Родины...
чистый

(no subject)

Слушаю Конкурс Шопена по чуть-чуть промежду делом, и довольно поверхностно - может и к лучшему, а то чем сильнее кому-то сопереживаешь, тем больше расстройство потом с высокой вероятностью. Играют хорошо. Мне, пожалуй, в этот раз зарубежные даже больше наших нравятся. А хлопают нашим больше, вопреки всему. Для музыки нет границ.
чистый

(no subject)

Побывал в Зале Чайковского, на концерте из маленького абонемента "Великие Фортепианные Концерты", с Марком-Андре Амленом и Оркестром имени Светланова под управлением Димитриса Ботиниса.

Отмечу, что у оркестра сменился художественный руководитель - героический защитник современной классики Владимир Михайлович Юровский, насколько понимаю, переехал в Германию, где к оркестру Берлинского радио у него добавилась Баварская Опера, а его место занял весьма известный дирижёр Василий Петренко. Которому, думаю, желать успеха даже и излишине, поскольку к его славе давно уже добавился и опыт, успех гарантирующий значительно более надёжно неё.

Открыла вечер, чисто бетховенский за исключением финального биса, Увертюра к "Фиделио" - тут я бы отметил хорошие фагот и пиццикато в альтах, а так трактовка в целом традиционная.

Продолживший его Четвёртый Концерт Марк-Андре Амлен сыграл очень ровно и чисто, без особой драматизации. И, хотя мне и приходилось порой прислушиваться, чтобы различить его среди оркестра в первой части, и вторая часть, автобиографическая ещё более, была вполне внятной, по-европейски нейтральный тон сделал произведение трудно читающимся для меня.

Нет ли такого, что прокралась-таки и в классику вездесущая толерантность, типа что человек без слуха - а то и без головы вовсе - это нормально, а? В общем на мой, русский, слух, всё было слишком гладенько, как если бы Бетховен вместо матюгов в записках писал "Всё о-кей :-)". Если хотите, можете считать его буйным.

Тогда как третья часть, где появляются ученики и ребёнок, мне понравилась гораздо больше, качественно иначе - Марк-Андре разобрал каденцию, пародирующую малоумелые попытки играть на рояле, и мастерски показал в ней будущий, поздний романтизм, вплоть до Рахманинова и Скрябина, как загодя сделанную пародию на них. Это было чрезвычайно смешно, очень сильно меня позабавило; и в остальном вся третья часть изначально была оптимистичной и весёлой, потому, повторю, на мой простонародный слух прозвучала оптимистичной без компромиссов с искренностью, и как-то примирила со всей трактовкой.

В перерыве деревянные духовые, гобой, флейта, кларнет и другие, остались на сцене, как бы репетируя следующее отделение; за разговором мало их слушал - и вообще считаю, что излишнее внимание, особенно постороннее, кроме заранее подготовленных моментов, мешает и вредит делу - однако вдруг обнаружил, что они играют, вместо сольных кусочков из Бетховена, сольные кусочки из Рахманинова. Я подумал, что это типа шутки, проверки музыкальной публики на музыкальность, начал на своём месте смеяться и чуть ли подмигивать им, а теперь понимаю, что там могла идти речь и о завтрашнем каком выступлении; и, памятуя слова Светланова о том, что он чувствует, будто дух Сергея Васильевича в него вселился, чем-то типа внутриоркестрового ритуала. Если что, прошу прощения за беспокойство.

Как с трактовкой Четвёртого мало согласен, так с трактовкой Пятого согласен руками и ногами. Возможно, опять же, ошибочно понял Марка-Андре Амлена, однако с первых же нот у меня сложилось впечатление, что понял правильно, а именно так, что Император - Моцарт. Ну... И это в Зале Чайковского! В общем, после этих первых нот можно было бы ничего уже и не играть; однако всё-таки сыграли - и последовавшее если и характеризовать, то словами "гениально" и "божественно". Считаю себя мало компетентным такое комментировать, советую послушать запись.

Завершил же вечер бис, собственный, насколько понимаю, опус Марка-Андре Амлена, атонально-хаотичный парафраз на "Тюх, тюх, тюх, тюх, разгорелся наш утюх" из "Весёлых Ребят". Откуда канадский композитор и пианист знает Дунаевского? Загадка природы.

Очень жаль, что весь вечер был перенесён с февраля из-за вируса и значительная часть мест из-за вируса продолжает пустовать. Во-первых, именно его планировал к своему дню рождения, и он там действительно был бы лучшим подарком. Во-вторых, а может и в-первых, обидно за других, которые лишились возможности такое чудо услышать вживую.
чистый

(no subject)

Побывал в Консерватории, в Рахманиновском Зале, на концерте Игоря Леонидовича Котляревского. В программе Скарлатти, Бетховен, Лист, Шуберт, Скрябин и, на бис, Шуман и Бах.

Игорь Леонидович напомнил мне Малера и Хлебникова, и оба зрительных впечатления оказались верными - первое отделение было глубоко трагичным, а второе глубоко футуристичным. Удивительный человек, классический русский интеллигент, я думал таких уже нет давно. Живой персонаж Чернышевского! Но по порядку.

Открыла вечер Фа минорная соната Скарлатти - кажется, К466, но в более медленном темпе, чем обычно играют - где сначала летели опадающие листья, потом мы посмотрели вверх и увидели большое дерево, с которого они летят, а потом вниз, и поняли, что оно стоит в парке, рядом лавочка, на дереве качельки, но никого нет. И каким-то таким образом, что к лёгкой грусти, естественной в таком случае, добавились мысли о том, а всё ли вообще в порядке.

Следующая соната, Си минор, вроде бы К27, прозвучала скорее, чем "Серым Пеплом", бурным потоком, и отчасти таким, как когда школьники выбегают из класса. С одной стороны, она отвлекла от грусти, а с другой перекинула мостик к Седьмой Сонате Бетховена.

Седьмая Соната Бетховена меня очень обрадовала первой своей частью - на этом месте я точно понял: Игорь Леонидович замечательно, уникально относится к детям, как если бы Чуковский стал пианистом; мало его отдельные голоса это именно человеческие голоса, они ещё и разных возрастов. К досаде, Седьмая Соната Бетховена в моём опыте посещающего живые концерты меломана отсутствовала до того, тогда как записи порой легко выветриваются из головы, и поэтому, даже если я её и слушал когда-то давно в записи, всё равно напрочь забыл - а весёлая игра взрослого и детей первой части кончается плохо до чрезвычайности. Плюс предположить это по заявленной тональности произведения возможность совершенно отсутствует.

В общем, начало второй части, которое Игорь Леонидович ещё дополнительно усилил, подчеркнув трагические аккорды пожалуй и двойным форте, при отсутствии перерыва между частями, оставило очень тяжёлое впечатление, гнетущее - что игра кончилась резко, и совсем, совсем плохо.

По всей видимости, опус вообще был включён в программу в связи с известными трагическими событиями реальной жизни страны, которые музыкант воспринял близко к сердцу. Слушать это было тяжело физически. Тем более прояснение там относительное, и часть действительно можно воспринимать как переживания человека, потерявшего кого-то близкого, настолько, что всё ещё слышит отголоски его голоса.

Менуэт и Рондо поправили дело, но скорее в таком ключе и смысле, что жизнь продолжается - там тоже есть ребёнок, но другой, и весёлая игра с ним другая.

Концертный Этюд "Шум Леса" Ференца Листа стал ещё одной связкой - с одной стороны, отчасти он вернул к дереву Скарлатти в начале вечера, с другой лес Листа действительно довольно шумный, сравним с Бетховеном более чем.

"Погребальное Шествие" из цикла "Поэтические и Религиозные Гармонии" же скорее относилось, по моим ощущениям, к стране, чем к конкретным людям - и действительно, там, оказывается, есть подзаголовок "Октябрь 1849", в оригинале оно памяти борцов за свободу Венгрии. Понятно, в русской трактовке всё целиком было про наш Октябрь, про СССР. Тем более, что там с самого начала весьма радикальные для 1853го года решения, бумкание малых интервалов в басу, а потом, кроме бетховенского плана героической патетики и возвышенной лирики, вообще наподобие паровоза перекатывающийся ритм, отличающийся от "Время, Вперёд!" Свиридова только отсутствием синкоп. Кто бы мог подумать. В общем, опус прозвучал как музыкальное оформление к немому фильму про похороны Ленина с одной стороны, а с другой был осмыслением всей советской истории. Кроме того, можно было усмотреть и прямые связи с Седьмой Сонатой, в том смысле, что принесённые жертвы, выходит, были просто трагической ошибкой - если продолжается всё в целом так, как до.

Экспромт Си-бемоль мажор Шуберта из девяностого опуса, открывший второе отделение, перенёс слушателей от поверхности Земли в вышние сферы; примечательно было погромыхивание в басу, которое в большинстве исполнений смягчают, дополнительно возвышая опус. Между тем, такая трактовка, видение части облаков грозовыми, вполне уместна, в басу это действительно есть. Плюс так ближе к Бетховену.

Ноктюрн для левой руки Ре-бемоль мажор Скрябина на деле написан для левой руки и правой ноги - там аккуратно сбрасывается послезвучие при смене аккордов, без чего он превратился бы в кашу, а объём достигается наслоением последовательного исполнения одной рукой частей партий, обычно исполняемых левой и правой рукой. Отличий с двуручным произведением в звучности и плотности нет совсем; Александр Николаевич потом, насколько понимаю, многократно пользовался этим приёмом, напоминающим о гуслярах, как базовым, в других своих опусах, облегчая так работу правой в них. Чисто музыкально произведение отличное, это ранний, ещё по-человечески гармоничный Скрябин, а сыграно было сродни Шуберту.

Вторая Соната-Фантазия настроением близка к Ноктюрну, и всё ещё гармонична по-простому, но движение Скрябина к идеализму уже началось, и название "фантазия" весьма уместно, поскольку реалистичность танца живых людей, о котором явно идёт речь, мало достижима. Мужчина много сильнее нормы, и в основном носит даму на руках - это мог бы делать атлет; однако дама к тому же легка как пушинка, и по большей части летает, и такое в реальности намного менее вероятно. Проще запустить в полёт обоих, чем сделать по нотам - он её подбрасывает реальной силой, а она парит как во сне. Выходит какой-то цирковой номер; но, к тому же, на полном серьёзе - фигурное катание, что ли.

Между тем, Игорь Леонидович каким-то образом с этим всём, обычно вызывающим у меня отторжение, и здесь, и далее, примирил. Отчасти, меньшей части, он играл символистически, о реальных отношениях в переносном и обобщающем смысле. Отчасти - что где-то, когда-то, но так всё же получится кому-то в жизни летать: и это можно допустить в принципе - на Луне такой балет осуществим. Ещё вариант скрытые лонжи - конечно, поддельный, но сделать вот так, как написано, с ним можно наяву.

И, в сердцевине, главное, исполнение было о том, что это идеал, к которому правильно стремиться. Поэтому, собственно, я и назвал Игоря Леонидовича героем Чернышевского в начале - чистейший идеализм, ясно, осуществить идеал возможности нет; однако стремиться к идеалу это совсем другое дело, чем пытаться осуществить. Такое стремление, возможно и апрактичное, по крайней мере вменяемо; искренний и вменяемый идеализм вызывает большую симпатию, хоть и с каким-то чувством смущения, как если бы кто-то искренне начал читать классические стихи в процессе обычного разговора, причём от и до вместо одной строки - сейчас такое точно крайняя редкость.

Второй части чем-то близка известная тема из "Анны на Шее", только всё драматичнее и быстрее, так люди тоже двигаться могут вряд ли. Возможно, речь о быстром передвижении на поезде - автомобиль тогда ещё отсутствовал; но для поезда легковато - вероятно, Александр Николаевич был внимателен к новостям, и читал о каких-то самых первых образцах самобеглой повозки.

Две Поэмы, опус тридцать второй - первая уже довольно расплывчата, близка к импрессионизму, рисуя, вероятно, дачный вечер: в ней есть и открытый воздух, но и какие-то уют и камерность. Вторая, на контрасте, вероятно, город, с бестолковым и хаотичным движением транспорта, за которым проступает горделивая архитектура.

И завершил основную программу Вальс Ля-бемоль мажор, опус тридцать восьмой - до какой-то степени прототип Вальса Равеля: начинается он легко и зыбко, но периодически доходит до экзальтации. Хаоса, в отличие от Равеля, здесь особого нет, но ритмика нарушается так, как если бы в танце кто-то припадал на одно колено по-рыцарски; очевидно, вальс изображает страстные отношения переносно, а танцевать его буквально возможно вряд ли. В том числе и поскольку элемент утрирован, повторяется, а при повторении такого элемента получились бы коленца типа гопака.

И это, и предыдущее, всё было исполнено как если бы на даме было платье белое до ослепительности буквальной, такое, что от него нужно отводить глаза, иначе ослепит; как если бы мужчина мог поднять её одной рукой, а точнее поднимать многократно, и так далее - но что всё это скорее идеал, к которому нужно стремиться, чем искусственное завышение каких-то реальных отношений символизмом.

Завершили вечер три биса - отличный триптих из Шумана, вполне показавший то, откуда вообще у Скрябина такой подход к искусству; снова Александр Николаевич, и Бах с Хоральной Прелюдией Фа минор, которая в "Солярисе". Весь вечер в рояле звучали человеческие голоса, а тут вполне определённо зазвучал голос Гагарина, занятным образом выделенный, по моим ощущениям, из нот гармонизации - основная партия выше него, а бас ниже.

Весь концерт, обобщая, вызвал у меня чувство глубокой симпатии с оттенком смущения. Слишком искренне для современности, слишком идеалистично. Человек замечательный, музыкант отличный, но это, повторюсь, как если бы кто-то начал читать в обычном разговоре Пастернака или Мандельштама стихотворениями.
чистый

(no subject)

"-Но музыка Дорз специально устроена так, что мы не слышим в ней эту американскую трагедию!
-Конечно, особенно если налить!".
чистый

(no subject)

"G Cm
Сегодня, особенно грубый,
A# Eb
По улицам бродит мороз.
Fm Cm
Мадам, подарите же Шуберту шубу,
G Cm C7
Ведь Шуберт сегодня замёрз.
Fm Cm
Мадам, подарите же Шуберту шубу,
G Cm
Ведь Шуберт сегодня замёрз.".